– Тогда я пойду.

Молчание.

– Хорошо… я ухожу.

Он сознавал безнадежную нехватку оригинальности в своих замечаниях. Фактически, атмосфера в комнате стала гнетущей для него. Ему хотелось, чтобы она заговорила, чтобы она выбранила его, накричала на него, – все, что угодно, кроме этого всеобъемлющего и леденящего молчания. Он проклинал себя как слабого глупца; его сильнейшим желанием было вывести ее из равновесия, обидеть ее, увидеть, как она содрогнется. Беспомощно, непроизвольно он совершил очередной промах:

– Если вы устали целовать меня, то я лучше уйду.

Он увидел, как ее губы слегка изогнулись, и последнее достоинство покинуло его. Она наконец заговорила:

– Кажется, вы уже несколько раз упоминали об этом.

Он огляделся по сторонам, увидел свою шляпу и пальто на стуле и вслепую побрел туда. Положение становилось невыносимым. Оглянувшись на диван, он увидел, что она не повернулась к нему и даже не шелохнулась. С дрожащим «прощайте», о котором он немедленно пожалел, он быстро и безо всякого достоинства вышел из комнаты.

Несколько секунд Глория не издавала ни звука. Ее губы все еще были изогнуты в легкой улыбке; ее взгляд был прямым, гордым и отстраненным. Потом ее глаза немного затуманились, и она прошептала два слова перед затухающим очагом:

– Прощай, дурачок! – сказала она.

Энтони получил жесточайший удар в своей жизни. Он наконец понял, чего хотел, но казалось, что в процессе поиска он навсегда упустил это. Он вернулся домой в полном унынии, упал в кресло, даже не сняв пальто, и просидел так больше часа. Его мысли метались по тропам бесплодного и безотрадного эгоцентризма. Она прогнала его! В этом заключалось бремя его отчаяния, которое он снова и снова взваливал на себя. Вместо того чтобы схватить девушку и удерживать ее силой до тех пор, пока она не уступит его желанию, вместо того чтобы сломить ее волю собственной волей, он просто ушел от нее, разбитый и бессильный, со скорбной гримасой на лице. Вся сила, которая у него еще оставалась, была потрачена на горечь и ярость, скрытые за манерами наказанного розгами школьника. В одну минуту он безмерно нравился ей, – ах, она почти любила его! В следующую минуту он стал для нее безразличной вещью, дерзким и подобающе униженным мужчиной.

Он не испытывал особых угрызений совести: разумеется, не обошлось без самобичевания, но сейчас для него были важнее другие, гораздо более насущные вещи. Он не так сильно был влюблен в Глорию, как злился на нее. Он больше ничего не хотел от жизни, если не сможет снова быть рядом с ней, целовать ее, прижимать ее к себе, тихую и податливую. Из-за трех минут полного и абсолютного безразличия эта девушка, до сих пор занимавшая высокое, но каким-то образом случайное положение в его глазах, стала предметом его неотступных мыслей. Как бы сильно эти мысли ни варьировали между страстным желанием к ее поцелуям и не менее горячим стремлением обидеть и расстроить ее, остаток его разума испытывал более изощренное стремление овладеть блистательной душой, просиявшей в эти три минуты. Она была прекрасна… но при этом беспощадна. Он должен завладеть той силой, которая отослала его прочь.

В настоящий момент подобный анализ был невозможным для Энтони. Ясность его ума и все бесконечные ресурсы, которые, как он думал, предоставляет его ирония, были отброшены в сторону. Не только в тот вечер, но и в предстоящие дни и недели его книгам суждено было быть лишь предметами обстановки, а его друзьями могли быть только люди, жившие и ходившие в призрачном внешнем мире, которого он старался избегать. Этот мир был холодным и полным унылого ветра, и на какое-то время его проводили в теплый дом, где сиял огонь.

Около полуночи Энтони начал понимать, что проголодался. Он спустился на Пятьдесят Вторую улицу, где было так холодно, что он едва мог видеть; влага замерзала на его ресницах и в уголках губ. Мрак, пришедший с севера, опустился на узкую и угрюмую улицу, где закутанные черные фигуры, которые казались еще чернее на ночном фоне, спотыкаясь, двигались по тротуару под завывание ветра и осторожно переставляли ноги, словно ступая на лыжах. Энтони повернул в сторону Шестой авеню, так поглощенный своими мыслями, что не заметил нескольких прохожих, глазевших на него. Его пальто было широко распахнуто, и ветер, смертоносный и безжалостный, залетал внутрь.

…Спустя какое-то время к нему обратилась женщина, толстая официантка в очках с черной оправой, с которой свисал длинный черный шнурок.

– Заказывайте, пожалуйста!

Ее голос, как ему показалось, был ненужно громким. Он возмущенно поднял голову.

– Вы будете заказывать или нет?

– Разумеется, – слабо запротестовал он.

– Я спросила три раза. Здесь не комната отдыха.

Он посмотрел на большие часы и обнаружил, что уже больше двух часов ночи. Он находился где-то на Тринадцатой улице и секунду спустя увидел и перевел надпись

С’ДЬЛЙАЧ,

выписанную полукругом белых букв на стеклянной витрине. Внутри обретались три или четыре унылые и полузамерзшие проститутки.

– Пожалуйста, принесите кофе и яичницу с беконом.

Официантка, выглядевшая до нелепости интеллигентно в очках со шнурком, бросила на него последний брезгливый взгляд и поспешила прочь.

Господи! Поцелуи Глории были похожи на цветы. Смутно, как будто прошли годы, он помнил звонкую свежесть ее голоса, прекрасные очертания ее тела, просвечивавшие через одежду, ее лицо цвета лилии под уличными фонарями… под фонарями.

Горе обрушилось на него с новой силой, присовокупив нечто похожее на ужас к душевной боли и острому томлению. Он потерял ее. Это была правда, и ее нельзя было отрицать или смягчить. Но на его небосводе жарко вспыхнула новая мысль: как насчет Блокмана? Что теперь произойдет? Это был состоятельный мужчина, достаточно взрослый, чтобы терпимо относиться к красивой жене, нянчиться с ее прихотями и потворствовать ее неразумию, носить ее так, как она, возможно, сама этого желает, – как яркий цветок в петлице, надежно защищенный от вещей, которых она боялась. Он склонялся к мысли, что Глория обыгрывала идею выйти замуж за Блокмана, и было вполне возможно, что разочарование в Энтони под влиянием внезапного порыва может отправить ее в объятия к Блокману.

Эта мысль доводила его до ребяческого неистовства. Ему хотелось убить Блокмана и заставить его страдать за чудовищную самонадеянность. Он твердил это себе снова и снова, плотно сжав зубы, и в его глазах разворачивалась оргия ненависти и страха.

Но за ширмой этой непристойной ревности Энтони наконец осознал, что влюблен, глубоко и искренне влюблен в том смысле, как это понимают мужчины и женщины.

У его локтя появилась чашка кофе, какое-то время испускавшая постепенно уменьшающуюся струйку пара. Менеджер ночной смены, сидевший за конторкой, смотрел на неподвижную одинокую фигуру за последним столиком, а потом со вздохом направился к ней, когда часовая стрелка пересекла цифру «три» на большом циферблате.

После очередного дня смятение улеглось, и здравый смысл в определенной мере вернулся к Энтони. «Я влюблен!» – страстно восклицал он про себя. Те вещи, которые неделю назад казались непреодолимыми препятствиями, – его ограниченный доход, его желание быть безответственным и независимым, – за эти сорок часов превратились в мякину на ветру его влюбленности. Если он не женится на ней, то его жизнь превратится в жалкую пародию на его собственную юность. Для того чтобы встречаться с людьми и выдерживать постоянное напоминание о Глории, в которое превратилось все вокруг, ему было необходимо иметь надежду. Поэтому он отчаянно и упрямо строил надежду из материала своих снов и мечтаний – надо сказать, довольно хрупкую надежду, которая трескалась и рассыпалась по дюжине раз в день, – надежду, взращенную насмешками, но тем не менее такую надежду, которая будет мышцами и сухожилиями для его самоуважения.