– Кто такой этот Блокман, Глория?

– Деловой знакомый моего отца.

– Странный тип!

– Вы ему тоже не нравитесь, – с внезапной улыбкой сказала она.

Энтони рассмеялся.

– Я польщен этим предупреждением. Очевидно, он считает меня… – Он замялся и вдруг спросил: – Он влюблен в вас?

– Не знаю.

– Не может быть, что не знаете, – настаивал он. – Разумеется, влюблен. Помню, как он посмотрел на меня, когда мы вернулись к столу. Наверное, он бы напустил на меня толпу из массовки, если бы не ваша выдумка с телефонным звонком.

– Он не обиделся. Потом я рассказала ему, что случилось на самом деле.

– Вы ему рассказали!

– Он попросил меня.

– Мне это не слишком нравится, – пожаловался Энтони.

Она снова рассмеялась.

– Ах, вот как?

– Какое ему до этого дело?

– Никакого. Поэтому я и рассказала ему.

Энтони в смятении жестко прикусил губу.

– С какой стати я должна лгать? – откровенно спросила она. – Я не стыжусь ничего, что я делаю. Ему было интересно знать, целовалась ли я с вами, а у меня тогда было хорошее настроение, поэтому я удовлетворила его любопытство простым и недвусмысленным «да». Но, будучи по-своему здравомыслящим человеком, он оставил эту тему.

– Только сказал, что ненавидит меня.

– О, это вас беспокоит? Ну, если вам угодно исследовать этот колоссальный вопрос до самых глубин, то он не говорил, что ненавидит вас. Мне это и так ясно.

– Меня это не…

– Ах, довольно! – пылко воскликнула она. – Мне это совершенно не интересно.

С огромным усилием Энтони согласился сменить тему, и они перешли к старинной игре в вопросы и ответы относительно своего прошлого, постепенно воодушевляясь по мере того, как обнаруживали стародавние, проверенные временем черты сходства во вкусах и идеях. Они говорили о вещах, более показательных, чем их намерения, но каждый делал вид, что принимает слова собеседника за чистую монету.

Так начинается близость. Сначала человек выдает свое лучшее описание, яркую и готовую картину, подкрепленную блефом, ложью и юмором. Потом требуются новые подробности, и человек рисует второй портрет, а затем третий… Вскоре лучшие линии взаимно компенсируются и секрет наконец выходит наружу; плоскости картин совмещаются и выдают нас, и хотя мы продолжаем красить и приукрашивать, но больше не можем ничего продать. Мы должны довольствоваться тем, что бесполезные описания нас самих, которые мы преподносим нашим женам, детям и деловым партнерам, принимаются на веру.

– Мне кажется плачевным положение человека, который не испытывает ни нужды, ни амбиций, – с жаром произнес Энтони. – С моей стороны будет патетично испытывать жалость к себе, однако иногда я завидую Дику.

Ее молчание служило поощрением. Насколько возможно для нее, оно выглядело намеренным соблазном.

– Раньше были достойные занятия для джентльмена, располагающего свободным временем, немного более конструктивные, чем задымление ландшафта или жонглирование чужими деньгами. Разумеется, остается наука: иногда мне хотелось бы, чтобы я заложил хорошую основу, хотя бы в Бостонском технологическом университете. Но теперь, ей-богу, мне пришлось бы два года сидеть и сражаться с основами химии и физики.

Она зевнула.

– Как я говорила, я не знаю ничего о том, что следует делать вам или кому-либо еще, – неприветливо сказала она, и от ее безразличия его раздражение вспыхнуло с новой силой.

– Вы не интересуетесь ничем, кроме себя?

– Не особенно.

Энтони уставился на нее; растущее удовольствие от разговора разлетелось в клочья. Она весь день была раздражительной и мстительной, и в тот момент ему казалось, что он ненавидит ее черствый эгоизм. Он мрачно уставился на огонь.

Потом случилось нечто странное. Глория повернулась к нему, улыбнулась, и когда он увидел ее улыбку, все остатки гнева и уязвленного тщеславия покинули его, как будто его собственное настроение было лишь внешней рябью ее настроения, как будто ни одно чувство не могло всколыхнуться в его груди, если она не сочтет нужным потянуть за конец всемогущей контролирующей нити.

Он придвинулся ближе, обнял ее и бережно привлек к себе, пока она не оказалась полулежащей на его плече. Она улыбнулась, когда он поцеловал ее.

– Глория, – очень тихо прошептал он. Она снова сотворила волшебство, утонченное и насыщенное, как пролитые духи, нежное и непреодолимое.

Потом, ни на следующий день, ни много лет спустя, он не мог вспомнить важных вещей, случившихся в тот день. Двигалась ли она? Говорила ли о чем-то в его объятиях или только молчала? Насколько приятными для нее были его поцелуи? И удалось ли ей хотя бы на мгновение заблудиться в своих чувствах?

Для него самого не было никаких сомнений. Он встал, заходил по комнате, охваченный чистым восторгом при виде девушки, свернувшейся в углу дивана, как ласточка, только что приземлившаяся после стремительного полета и следившая за ним непроницаемым взглядом. Он перестал расхаживать и представил, как будет подходить к ней, каждый раз немного смущаясь, обнимать ее и искать ее поцелуя.

Он сказал, что она обворожительна. Он не встречал никого, кто был бы похож на нее. Он шутливо, но настоятельно умолял ее отослать его прочь, ведь ему не хотелось влюбиться. Он больше не станет приходить к ней, ведь она и так занимает слишком много места в его мыслях.

Что за дивный роман! На самом деле он не испытывал ни страха, ни печали, – только глубокая радость от ее общества окрашивала банальность его слов, заставляла сентиментальность казаться грустью, а позерство – глубокомыслием. Он будет вечно возвращаться к ней. Ему следует знать об этом!

– Это все. Было просто необыкновенно познакомиться с вами, очень странно и замечательно. Но так не годится, и это не может продолжаться. – Когда он произносил эти слова, в его сердце зародилась та дрожь, которую мы принимаем за искренность в самих себе.

Впоследствии он помнил один ее ответ на какой-то свой вопрос. В его воспоминаниях – возможно, он неосознанно перестроил слова и отшлифовал их – этот ответ звучал так:

– Женщина должна быть способна красиво и романтично поцеловать мужчину без какого-либо желания стать его женой или любовницей.

Как всегда, когда он был с ней, она как будто постепенно становилась старше, пока размышления, слишком глубокие для выражения в словах, не проступили зимним холодом в ее глазах.

Миновал еще один час, и пламя вспыхивало экстатическими язычками, как будто даже его угасание было приятным. Было уже пять часов, и тиканье часов на каминной полке стало четким и размеренным. Тогда, словно грубая чувственность жестяными звуками часового механизма напоминала ему об опадающих лепестках цветущего полудня, Энтони быстро поднял ее с дивана и приник к ней, беспомощной и бездыханной, в поцелуе, который не был ни игрой, ни воздаянием.

Ее руки упали вдоль тела. В следующее мгновение она освободилась.

– Не надо! – тихо сказала она. – Я так не хочу.

Она уселась на дальнем краю дивана и стала смотреть прямо перед собой. На ее лице появилось нахмуренное выражение. Энтони опустился рядом с ней и накрыл ладонью ее руки. Они были безжизненными и безответными.

– Почему, Глория? – Он потянулся, чтобы обнять ее, но она отстранилась.

– Я так не хочу, – повторила она.

– Прошу прощения, – немного раздраженно отозвался он. – Я… я не знал, что вы проводите столь тонкие различия.

Она не ответила.

– Вы поцелуете меня, Глория?

– Я не хочу. – Ему казалось, что она не двигалась несколько часов.

– Внезапная перемена, не так ли? – Его раздражение возросло.

– Разве? – Она выглядела безразличной, как будто смотрела на кого-то другого.

– Наверное, мне лучше уйти.

Нет ответа. Энтони встал и окинул ее сердитым и одновременно неуверенным взглядом. Потом он снова сел.

– Глория, Глория, вы не поцелуете меня?

– Нет. – Ее губы, выдохнувшие слово, едва шевельнулись.

Он снова встал, на этот раз еще менее решительно.