Однако в душе его уже поднимался привычный смех, и Дик понимал: долго противиться ему он не сможет.

– Я всегда думала, что вы знаете многое, – с воодушевлением сказала Мэри. – И обо мне – больше, чем кто бы то ни было. Наверное, поэтому я и испугалась так, когда у нас случился разлад.

Дик взирал на Мэри с добротой и лаской, свидетельницами чувств, которые он якобы испытывал к ней; взгляды их устремились один к другому, соединились, сопряглись. А затем внутренний смех Дика стал настолько громким, что он испугался, как бы Мэри не услышала его, и щелкнул выключателем, и свет погас, и они вернулись под солнце Ривьеры.

– Мне пора, – сказал он и встал, слегка покачнувшись. Теперь он чувствовал себя не лучшим образом – ток его крови замедлился. Он поднял правую руку и перекрестил пляж, благословляя его, точно римский папа, с высокой террасы. Несколько лиц повернулось к нему под зонтами.

– Я подойду к нему, – сказала, встав на колени, Николь.

– Ну нет, – ответил, потянув ее вниз, Томми. – Пусть остается один.

Выйдя второй раз замуж, Николь переписывалась с Диком, обсуждая деловые вопросы и будущее детей. Когда она говорила (а случалось это нередко): «Я любила Дика и никогда его не забуду», – Томми отвечал: «Конечно, не забудешь – с какой же стати?»

Дик обосновался в Буффало, начал практиковать, но, по-видимому, без большого успеха. В чем там было дело, Николь не знала, однако через несколько месяцев услышала, что он перебрался в штат Нью-Йорк, в городок под названием Батавия, и занимается там общей практикой, а спустя еще какое-то время – что Дик подвизается в том же качестве, но уже в Локпорте. О тамошней его жизни она совершенно случайно узнала немало подробностей: Дик снова увлекся велосипедной ездой, пользуется большим успехом у местных дам, на столе его лежит толстая стопка бумажных листов, серьезный трактат на какую-то медицинскую тему, который он вот-вот закончит. Его считали обладателем образцовых манер, и однажды он произнес на посвященном вопросам здравоохранения собрании прекрасную речь об употреблении наркотиков; но затем сошелся с работавшей в продуктовом магазине женщиной, оказался замешанным в связанное с врачеванием судебное разбирательство и Локпорт покинул.

После этого он уже не просил, чтобы дети приехали в Америку, а на письмо Николь, в котором она интересовалась, не нуждается ли он в деньгах, и вовсе не ответил. В последнем полученном от него письме Дик сообщил, что практикует в Женеве, штат Нью-Йорк, – у Николь осталось впечатление, что он осел там основательно и живет с какой-то женщиной. Николь нашла Женеву в атласе – самое сердце района «Пальчиковых озер», очень приятное место. Возможно, предпочитала думать она, настоящая его карьера, опять-таки как у Гранта, засевшего в Галене, еще впереди. Последнее письмо Дика пришло из Хорнелла, все тот же штат Нью-Йорк, – городка, не так чтобы близкого к Женеве и очень маленького; так или иначе, он почти наверняка жил в этой части страны – не в одном городе, так в другом.

Эмори Блейн унаследовал от матери все, кроме тех нескольких трудно определимых черточек, благодаря которым он вообще чего-нибудь стоил. Его отец, человек бесхарактерный и безликий, с пристрастием к Байрону и с привычкой дремать над «Британской энциклопедией», разбогател в тридцать лет после смерти двух старших братьев, преуспевающих чикагских биржевиков, и, воодушевленный открытием, что к его услугам весь мир, поехал в Бар-Харбор, где познакомился с Беатрисой О’Хара. В результате Стивен Блейн получил возможность передать потомству свой рост – чуть пониже шести футов – и свою неспособность быстро принимать решения, каковые особенности и проявились в его сыне Эмори. Долгие годы он маячил где-то на заднем плане семейной жизни, безвольный человек с лицом, наполовину скрытым прямыми шелковистыми волосами, вечно поглощенный «заботами» о жене, вечно снедаемый сознанием, что он ее не понимает и не в силах понять.

Зато Беатриса Блейн, вот это была женщина! Ее давнишние снимки – в отцовском поместье в Лейк-Джинева, штат Висконсин, или в Риме, у монастыря Святого Сердца – роскошная деталь воспитания, доступного в то время только дочерям очень богатых родителей, – запечатлели восхитительную тонкость ее черт, законченную изысканность и простоту ее туалетов. Да, это было блестящее воспитание, она провела юные годы в лучах Ренессанса, приобщилась к последним сплетням обо всех старинных римских семействах, ее, как баснословно богатую юную американку, знали по имени кардинал Витори и королева Маргарита, не говоря уже о менее явных знаменитостях, о которых и услышать-то можно было, только обладая определенной культурой. В Англии она научилась предпочитать вину виски с содовой, а за зиму, проведенную в Вене, ее светская болтовня стала и разнообразнее и смелее. Словом, Беатрисе О’Хара досталось в удел воспитание, о каком в наши дни нельзя и помыслить, – образование, измеряемое количеством людей и явлений, на которые следует взирать свысока или же с благоговением; культура, вмещающая все искусства и традиции, но ни единой идеи. Это было в самом конце той эпохи, когда великий садовник срезал с куста все мелкие неудавшиеся розы, чтобы вывести один безупречный цветок.

В каком-то промежутке между двумя захватывающими сезонами она вернулась в Америку, познакомилась со Стивеном Блейном и вышла за него замуж – просто потому, что немножко устала, немножко загрустила. Своего единственного ребенка она носила томительно скучную осень и зиму и произвела на свет весенним днем 1896 года. В пять лет Эмори уже был для нее прелестным собеседником и товарищем. У него были каштановые волосы, большие красивые глаза, до которых ему предстояло дорасти, живой ум, воображение и вкус к нарядам. С трех до девяти лет он объездил с матерью всю страну в личном салоне-вагоне ее отца – от Коронадо, где мать так скучала, что с ней случился нервный припадок в роскошном отеле, до Мехико-Сити, где она заразилась легкой формой чахотки. Это недомогание пришлось ей по вкусу, и впоследствии она, особенно после нескольких рюмок, любила пользоваться им как элементом атмосферы, которой себя окружала.

Таким образом, в то время как не столь удачливые богатые мальчики воевали с гувернантками на взморье в Ньюпорте, в то время как их шлепали, и журили, и читали им вслух «Дерзай и сделай» и «Фрэнка на Миссисипи», Эмори кусал безропотных малолетних рассыльных в отеле «Уолдорф», преодолевал врожденное отвращение к камерной и симфонической музыке и подвергался в высшей степени выборочному воспитанию матери.

– Эмори!

– Что, Беатриса? (Она сама захотела, чтобы он так странно ее называл.)

– Ты и не думай еще вставать, милый. Я всегда считала, что рано вставать вредно для нервов. Клотильда уже распорядилась, чтобы завтрак принесли тебе в номер.

– Ладно.

– Я сегодня чувствую себя очень старой, Эмори, – вздыхала она, и лицо ее застывало в страдании, подобно прекрасной камее, голос искусно замирал и повышался, а руки взлетали выразительно, как у Сары Бернар. – Нервы у меня вконец издерганы. Завтра мы уедем из этого ужасного города, поищем где-нибудь солнца.

Сквозь спутанные волосы Эмори поглядывал на мать своими проницательными зелеными глазами. Он уже тогда не обольщался на ее счет.

– Эмори!

– Ну что?

– Тебе необходимо принять горячую ванну – как можно горячее, как сможешь терпеть, и дать отдых нервам. Если хочешь, можешь взять в ванну книжку.