Слова полились из нее низким, хрипловатым шепотом.

– Но они буду не такими… как эти две кровати… никогда больше. Каждый раз, когда мы куда-то переезжаем, двигаемся дальше и меняемся, то что-то теряется… что-то остается позади. Никогда нельзя в точности повторить что-то, а здесь я была настолько твоей…

Он страстно привлек ее к себе, поднявшись выше любой критики ее сентиментальности, проницательно уловив момент, пусть лишь как потворство ее желанию выплакаться… Глория – бездельница, лелеющая свои мечтания, извлекающая сладостную горечь из памятных вещей жизни и молодости.

Позднее в тот день, когда он вернулся с вокзала, куда ездил за билетами, то нашел ее спящей на одной из кроватей и обнимающей какой-то черный предмет, который он сначала не смог определить. Приблизившись, он обнаружил, что это одна из его туфель, не особенно новых или чистых; но ее лицо со следами слез было прижато к ней, и он понял ее старинное и в высшей степени благородное послание. Было почти экстатическим ощущением разбудить ее и увидеть, как она улыбается ему, застенчиво, но вполне сознавая утонченность своего воображения.

Без оценки достоинств или недостатков этих двух проявлений ее сентиментальности Энтони казалось, что они находятся где-то очень близко от средоточия любви.

После двадцати лет буйная движущая сила жизни начинает замедлять ход, и необходима воистину простая душа, чтобы многие вещи в тридцать лет казались такими же важными и полными смысла, как десять лет назад. В тридцать лет шарманщик – это более или менее побитый молью человек, вращающий ручку шарманки, – а ведь когда-то он был шарманщиком! Это очевидное клеймо рода человеческого касается всех безликих и прекрасных вещей, которые свойственны только молодости в ее равнодушной славе. Блестящий бал, расцвеченный легким романтичным смехом, изнашивает свои шелка и атласные платья и обнажает основу рукотворных вещей, – о, эта вечная рука! – самая трагичная и возвышенная пьеса становится лишь последовательностью речей, над которыми бессонными ночами корпит безвестный плагиатор и которая разыгрывается людьми, подверженными коликам, трусости и слезливой сентиментальности.

Теперь это происходило с Глорией и Энтони в первый год их супружества, когда серый дом застал их на сцене, где шарманщик медленно претерпевает свою неизбежную метаморфозу. Ей было двадцать три года, ему двадцать шесть.

Сначала серый дом был плодом чисто пасторальных намерений. Первые две недели после возвращения из Калифорнии они провели в нетерпении в квартире Энтони посреди душной атмосферы открытых сундуков, многочисленных звонков и вечных мешков для стирки. Они обсуждали с друзьями колоссальную проблему своего будущего. Дик и Мори, сидевшие вместе с ними, торжественно и почти глубокомысленно соглашались, пока Энтони оглашал свой список того, что они «должны» делать и где они «должны» жить.

– Мне бы хотелось отвезти Глорию за границу, если бы не эта проклятая война, – посетовал он. – А потом неплохо бы устроиться за городом, разумеется, недалеко от Нью-Йорка, где я смогу писать… или делать то, чем решу заниматься.

Глория рассмеялась.

– Разве он не милый? – обратилась она к Мори. – «То, чем он решит заниматься»! Но чем я буду заниматься, если он будет работать? Мори, вы составите мне компанию, если Энтони углубится в работу?

– Так или иначе, я пока что не собираюсь работать, – быстро сказал Энтони.

Между ними существовало смутное понимание, что в какой-то неопределенный день он поступит на достойную дипломатическую службу, где станет предметом зависти для принцев и премьер-министров из-за своей прекрасной жены.

– Я знаю, что ничего не знаю, – беспомощно сказала Глория. – Мы ходим кругами и никуда не приходим, а потом обращаемся к друзьям, и они отвечают так, как нам бы хотелось. Хоть бы кто-нибудь позаботился о нас!

– Почему бы вам не отправиться… скажем, в Гринвич или куда-то еще? – предложил Ричард Кэрэмел.

– Мне нравится. – Лицо Глории прояснилось. – Как думаешь, мы сможем там снять дом?

Дик пожал плечами, а Мори рассмеялся.

– Вы меня забавляете, – сказал он. – Из всех непрактичных людей вы самые непрактичные. Как только упомянут какое-то место, вы ждете, чтобы мы начали доставать из карманов пачки фотографий, демонстрирующих всевозможные архитектурные стили для бунгало.

– Как раз это мне не нужно, – жалобно сказала Глория. – Жаркое тесное бунгало с кучей детей за соседней дверью и их отцом, который стрижет траву в рубашке…

– Ради всего святого, Глория, – перебил Мори. – Никто не хочет запирать вас в бунгало. И кому вообще пришло в голову упоминать о бунгало? Но вы не найдете подходящее место, если не отправитесь на охоту.

– Куда? Ты сказал «отправиться на охоту», но куда?

Мори с кошачьим достоинством обвел рукой вокруг себя.

– Куда-нибудь туда. За город. Там есть масса мест.

– Спасибо.

– Послушайте! – Ричард Кэрэмел залихватски блеснул желтым глазом. – Беда с вами обоими в том, что вы совершенно неорганизованны. Вы что-нибудь знаете о штате Нью-Йорк? Заткнись, Энтони, я обращаюсь к Глории.

– Хорошо, – наконец призналась она. – Я побывала на двух-трех дачных вечеринках в Портчестере и Коннектикуте, но, разумеется, это не штат Нью-Йорк, верно? И Морристаун тоже, – с сонливой неуместностью добавила она.

Раздался взрыв смеха.

– О боже! – воскликнул Дик. – «И Морристаун тоже»! Нет, а также не Санта-Барбара, Глория. А теперь слушайте. Для начала, если у вас есть состояние, нет смысла рассматривать такие места, как Ньюпорт, Саутгэмптон или Такседо. Они не обсуждаются.

Все торжественно согласились.

– И лично я ненавижу Нью-Джерси. Потом, разумеется, есть северная часть штата Нью-Йорк, над Такседо.

– Там слишком холодно, – отрывисто сказала Глория. – Я была там однажды, в автомобиле.

– Мне кажется, между Нью-Йорком и Гринвичем есть масса городков вроде Рая, где вы можете купить маленький серый дом в…

При этих словах Глория ликующе вскинула голову. Впервые после возвращения с Восточного побережья она поняла, чего хотела.

– Ну да! – воскликнула она. – Ну да! Как раз то, что нужно: маленький серый дом, и чтобы вокруг было пусто, и много серебристых кленов, которые осенью будут коричневыми и золотыми, как на октябрьской картине в галерее. Где нам найти такой?

– К сожалению, я куда-то подевал мой список маленьких серых домов с серебристыми кленами вокруг… но я постараюсь найти его. А вы тем временем возьмите лист бумаги и напишите названия семи вероятных городков. Каждый день на этой неделе вы будете совершать поездку в один из них.

– Ох, хватит! – запротестовала Глория, моментально утратив интерес к теме. – Почему бы тебе не сделать это ради нас? Я ненавижу поезда.

– Тогда возьмите напрокат автомобиль и…

Глория зевнула.

– Я устала это обсуждать. Кажется, мы только занимаемся разговорами о том, где жить.

– Моя изысканная жена устает от мыслей, – иронично заметил Энтони. – Ей нужен сандвич с помидором, чтобы привести в порядок расстроенные нервы. Давайте погуляем и выпьем чаю.

Злополучный итог этого разговора состоял в том, что они восприняли совет Дика в буквальном смысле и через два дня отправились в Рай, где бродили вокруг в сопровождении раздраженного агента по недвижимости, словно растерянные дети в лесу. Им показывали дома за сто долларов в месяц, примыкавшие к другим домам за такую же цену; им показывали отдельно стоящие дома, неизменно вызывавшие у них резкую антипатию, хотя они вяло поддавались желанию агента «посмотреть на плиту – это нечто особенное!» и смотрели, как он трясет дверные косяки и стучит по стенам с явным намерением показать, что дом не обрушится немедленно независимо от того, насколько убедительное впечатление он производит. Через окна они разглядывали интерьеры, меблированные либо в «коммерческом стиле», с прямоугольными стульями и жесткими диванами, либо в «домашнем стиле» с меланхолическими безделушками других лет – скрещенными теннисными ракетками, раздвижными кушетками и наводящими тоску гибсоновскими девушками[213]. С чувством вины они осмотрели несколько действительно хороших домов – уединенных, величавых и прохладных – за триста долларов в месяц. Они уехали из Рая, оставив агента по недвижимости со своими искренними благодарностями.