В переполненном поезде на обратном пути в Нью-Йорк сиденье позади них занимал страдающий одышкой латиноамериканец, который последние несколько дней, очевидно, питался только чесноком. Они добрались до квартиры в благодарном, почти истерическом состоянии, и Глория поспешила принять горячую ванну в безупречной ванной. В том, что касалось их будущего обиталища, оба они были выведены из строя на целую неделю.

В конце концов дело завершилось нежданной романтической развязкой. Однажды во второй половине дня Энтони влетел в гостиную, готовый поведать свою идею.

– Вот оно! – воскликнул он, как будто только что поймал мышь. – Мы возьмем автомобиль.

– Потрясающе! Разве у нас не хватает других забот?

– Дай мне секунду на объяснение, ладно? Давай просто оставим наши вещи у Дика, положим лишь пару чемоданов в наш автомобиль – тот, который мы собираемся купить, ведь в глуши нам все равно не обойтись без автомобиля – и просто стартуем в направлении Нью-Хэйвена. Понимаешь, когда мы окажемся за пределами сообщения с Нью-Йорком на общественном транспорте, цена аренды будет дешевле, и как только мы найдем подходящий дом, то просто поселимся там.

Благодаря частому и успокаивающему обращению к слову «просто» ему удалось пробудить энтузиазм Глории, впавший в летаргическую спячку. Энергично расхаживая по комнате, он изображал динамичную и неотразимую деловитость.

Жизнь, хромавшая в стоптанных сапогах за полетом воображения, поравнялась с ними неделю спустя, когда они ехали в дешевом, но сверкающем «Родстере» по хаотически неразборчивому Бронксу, потом по широкому сумрачному району с чередованием голубовато-зеленых пустошей и отвратительно копошащихся пригородов. Они покинули Нью-Йорк в одиннадцать утра, и время далеко перевалило за жаркий и блаженный полдень, когда они залихватски проезжали через Пэлэм.

– Это не города, – презрительно обронила Глория. – Это просто городские кварталы, тупо вколоченные в окрестные пустоши. Наверное, у всех здешних мужчин пятнистые усы, потому что они слишком торопятся пить кофе по утрам.

– И играть в пинокль[214] на пригородных поездах.

– Что такое пинокль?

– Не нужно понимать так буквально. Откуда мне знать? Но звучит так, словно они должны знать эту игру.

– Мне тоже нравится. Звучит так, как будто хрустишь костяшками пальцев, или… Давай я поведу.

Энтони с подозрением покосился на нее.

– Ты клянешься, что хорошо водишь машину?

– С четырнадцати лет.

Он осторожно притормозил у обочины дороги, и они поменялись местами. Затем с жутким скрежещущим звуком сработала передача под звонкий аккомпанемент смеха Глории, который показался Энтони тревожным и безвкусным в худшем смысле слова.

– Поехали! – крикнула она. – Хэй-хо!

Их головы откинулись назад, как у марионеток на шнуре, когда автомобиль рванулся вперед и с ходу обогнул стоявший молочный фургон, чей водитель привстал на сиденье и что-то проревел вслед. По незапамятной дорожной традиции Энтони ответил несколькими короткими эпиграммами о грубой профессии развозчиков молока. Но ему пришлось прервать свои замечания на полуслове и повернуться к Глории с растущей убежденностью, что он совершил серьезную ошибку, когда уступил место за рулем, и что Глория была эксцентричным и чрезвычайно небрежным водителем.

– Ну-ка вспомни, – нервно посоветовал он. – Продавец сказал, что мы не должны ехать быстрее двадцати миль в час первые пять тысяч миль.

Она коротко кивнула, но с явным намерением как можно быстрее преодолеть запретное расстояние немного увеличила скорость. Секунду спустя он предпринял очередную попытку.

– Видишь этот знак? Ты хочешь, чтобы нас задержали?

– Ради всего святого, – раздраженно откликнулась Глория. – Ты всегда так преувеличиваешь!

– Я не хочу, чтобы нас арестовали.

– Кто тебя арестует? Ты такой назойливый, – точно так же, как насчет моей микстуры от кашля вчера вечером.

– Это было ради твоего же блага.

– Ха! Я с таким же успехом могла бы жить с мамой.

– И ты говоришь это мне?

За поворотом оказался пеший полисмен, который вскоре скрылся из виду.

– Ты видела его? – требовательно спросил Энтони.

– Ох, ты меня с ума сведешь! Он не арестовал нас, правда?

– Когда арестует, то будет слишком поздно, – блестяще нашелся Энтони.

Ее ответ был презрительным, почти оскорбленным.

– Эта старая развалина все равно не может делать больше тридцати пяти миль в час.

– Она не старая.

– Она духовно устарела.

В тот день автомобиль присоединился к мешкам для стирки и к аппетиту Глории как отдельный элемент троицы раздора. Энтони предупреждал ее о железнодорожных путях; он указывал на встречные автомобили; в конце концов он потребовал передать ему управление, и Глория, разъяренная и обиженная, молча сидела рядом с ним всю дорогу между Ларчмонтом и Раем.

Но благодаря ее разъяренному молчанию серый дом материализовался из абстракции, поскольку за Раем Энтони уныло покорился неизбежности и уступил ей место водителя. Он безмолвно умолял ее, и Глория, сразу повеселевшая, обязалась быть более осторожной. Но поскольку какой-то неучтивый трамвай грубо настаивал на приверженности своей колее, Глория свернула в переулок и впоследствии так и не смогла найти обратную дорогу на Пост-роуд. Улица, которую они ошибочно приняли за нее, утратила всякое сходство с оригиналом, когда они удалились на пять миль от Кос-Коуб. Шоссейное покрытие превратилось в гравийное, потом в грунтовое; более того, дорога сузилась и обросла рядами кленов, через которые просвечивало заходящее солнце, проделывавшее бесконечные эксперименты с тенью и светом в высокой траве.

– Мы заблудились, – жалобно сказал Энтони.

– Прочитай этот знак!

– Мариэтта… пять миль. Что это за Мариэтта?

– Никогда не слышала о ней, но давай ехать дальше. Здесь мы не можем повернуть, а впереди, наверное, есть объезд с возвращением на Пост-роуд.

Дорога стала тряской, с глубокими колеями и коварными выступающими камнями. Мимо промелькнули фасады трех фермерских домов. Городок вырос впереди скопищем тусклых крыш вокруг высокой белой колокольни.

Потом Глория, замешкавшаяся между двумя вариантами и слишком поздно сделавшая выбор, переехала пожарный гидрант и резким рывком сорвала трансмиссию.

Было уже темно, когда агент по недвижимости из Мариэтты показал им серый дом. Они набрели на него к западу от поселка, где он опирался на небо, – теплый синий плащ с крохотными кнопками звезд. Серый дом стоял с тех пор, когда женщин, которые держали кошек, считали ведьмами, когда Поль Ревир[215] изготавливал вставные зубы в Бостонской средней школе, предвосхищая рождение великой торговой нации, когда наши предки победоносно покидали Вашингтон целыми толпами. С тех пор дом был укреплен в слабом углу, существенно перепланирован и заново оштукатурен изнутри, а также обзавелся кухонной пристройкой и боковым крыльцом, но если не считать того, что какой-то жизнерадостный простофиля обил крышу новой кухни красной жестью, дом оставался демонстративно колониальным.

– Как получилось, что вы приехали в Мариэтту? – спросил агент требовательным тоном, близким к подозрению. Он показал им четыре просторные и хорошо проветриваемые спальни.

– У нас сломался автомобиль, – объяснила Глория. – Я наехала на пожарный гидрант, и нас отбуксировали в гараж, а потом мы увидели вашу вывеску.

Мужчина кивнул, не в силах понять смысл такой спонтанной экскурсии. Было что-то слегка аморальное в предприятии, осуществляемом без многомесячной подготовки.

В тот вечер они подписали договор аренды и в автомобиле агента с ликованием вернулись в полусонный и ветхий отель «Мариэтта», слишком унылый даже для случайного флирта и последующих развлечений в придорожном сельском трактире. Полночи они лежали без сна, планируя вещи, которыми предстояло заняться. Энтони собирался с ошеломительной скоростью работать над своим историческим трудом и таким образом снискать расположение своего циничного деда… Когда автомобиль отремонтируют, они будут исследовать окрестности и вступят в ближайший «очень приятный» клуб, где Глория будет играть в гольф или что-то еще, пока Энтони будет писать. Разумеется, эта идея принадлежала Энтони; Глория была уверена, что она хочет только читать, мечтать и получать сандвичи с помидором и лимонад от какого-нибудь доброго слуги, чей облик до поры скрывался в тумане. В перерывах между абзацами Энтони будет приходить и целовать ее, пока она будет праздно лежать в гамаке… Гамак! Сонм новых мечтаний в ритме неторопливого покачивания, пока ветер будет обдувать гамак, а солнечные волны будут играть тенями колышущейся пшеницы, или пыльная дорога, усеянная токами тихого летнего дождика…