Он повысил голос до надсадного крика.

– Я убью тебя! – вопил он. – Если ты не уберешься отсюда, я убью тебя, убью, убью!

Теперь в его глазах сверкало безумие, но Дот встала и бесстрашно шагнула к нему.

– Энтони! Энтони!..

Он лязгнул зубами и слегка отпрянул, как будто собираясь наброситься на нее со всей силой, но потом изменил свое решение и с диким видом оглядел пол и стены.

– Я убью тебя! – бормотал он между короткими, судорожными вздохами. – Я убью тебя!

Он вцепился в это слово, как будто мог одной лишь силой воли осуществить свое намерение. Наконец встревожившись, она больше не стала приближаться к нему, но, встретившись с его неистовым взглядом, на шаг отступила к двери. Энтони принялся метаться из стороны в сторону, по-прежнему изрыгая свою единственную угрозу. Потом он нашел то, что искал: прочный дубовый стул, стоявший у стола. С резким, прерывистым криком он схватил стул, занес над головой и с бешеной силой запустил его прямо в белое испуганное лицо на другой стороне комнаты… Потом на него опустилась вязкая беспросветная тьма, вычеркнувшая любые мысли, ярость и безумие, – и с почти осязаемым щелчком лик мира изменился у него перед глазами…

Глория и Дик пришли в пять часов и стали звать его. Ответа не было; потом они вошли в гостиную и обнаружили стул с разломанной спинкой, валявшийся у двери. Они сразу заметили, что комната находилась в беспорядке: ковры сдвинуты, фотографии и безделушки свалены посреди стола. В воздухе висел тошнотворно-сладковатый запах дешевых духов.

Они нашли Энтони сидящим в пятне солнечного света на полу его спальни. Перед ним лежали три больших раскрытых кляссера, и когда они вошли, он перебирал целую кучу марок, вытряхнутых из одного из них. Подняв взгляд и заметив Дика и Глорию, он с критическим видом склонил голову набок и жестом велел им не подходить ближе.

– Энтони! – возбужденно крикнула Глория. – Мы победили! Они отменили предыдущее решение!

– Не входите, – слабым голосом пробормотал он. – Вы испачкаете марки. Я разбираю их и знаю, что вы наступите на них. Все всегда пачкается.

– Что ты делаешь? – изумленно спросил Дик. – Впадаешь в детство? Разве ты не понимаешь, что вы победили в суде? Теперь у тебя есть тридцать миллионов!

Энтони лишь укоризненно посмотрел на них.

– Закройте за собой дверь, когда выйдете отсюда. – Он говорил как нахальный ребенок.

Глория смотрела на него с постепенно нарастающим ужасом.

– Энтони, что случилось? – воскликнула она. – В чем дело? Почему ты не пришел… Боже, что это такое?

– Послушайте, – мягко сказал Энтони. – Вы двое, убирайтесь отсюда, а не то я расскажу дедушке.

Он взял пригоршню марок и разбросал их вокруг себя, – разноцветные и яркие, как листья, они переворачивались и витиевато порхали в солнечном свете, – марки Англии и Эквадора, Венесуэлы и Испании… Италии…

Вместе с малыми птицами[260]

Утонченная небесная ирония, предопределившая кончину бесчисленных поколений воробьев[261], несомненно отмечает тончайшие интонации устной речи пассажиров таких судов, как «Беренгария»[262]. И она, несомненно, присутствовала при том, как молодой человек в клетчатом кепи быстро пересек палубу и обратился к хорошенькой девушке в желтом платье.

– Это он, – сказал он, указывая на закутанную фигуру, восседавшую в кресле-каталке возле поручней. – Энтони Пэтч. Он впервые появился на палубе.

– О, так это он?

– Да. Говорят, он немного повредился умом с тех пор, как получил свои деньги четыре или пять месяцев назад. Видите ли, тот другой тип по фамилии Шаттлуорт, религиозный парень, который не получил денег, заперся в номере отеля и застрелился.

– Ох, вот как…

– Но похоже, Энтони Пэтч не переживает по этому поводу. Он получил свои тридцать миллионов. И при нем есть личный врач на тот случай, если ему придет в голову, что здесь что-то не в порядке. А она выходила на палубу? – спросил он.

Хорошенькая девушка в желтом осторожно огляделась.

– Она была здесь минуту назад. Ходила в шубе из русского соболя, которая, должно быть, обошлась в небольшое состояние. – Она нахмурилась и решительно добавила: – Знаете, я ее не выношу. Она выглядит какой-то… какой-то крашеной и нечистой, если вы понимаете, что я имею в виду. Некоторые люди просто выглядят такими независимо от того, какие они на самом деле.

– Да, я понимаю, – согласился мужчина в клетчатом кепи. – Впрочем, она выглядит недурно. – Он немного помолчал. – Интересно, о чем он думает, – полагаю, о своих деньгах или, может быть, испытывает угрызения совести по поводу этого Шаттлуорта.

– Возможно…

Но мужчина в клетчатом кепи весьма заблуждался. Энтони Пэтч, сидевший возде поручня и смотревший на море, не думал о своих деньгах, ибо в своей жизни он редко бывал по-настоящему озабочен материальным тщеславием, и не об Эдварде Шаттлуорте, поскольку лучше всего смотреть на вещи со светлой стороны. Нет, он был погружен в вереницу воспоминаний, во многом так же, как полководец, который оглядывается на успешно проведенную кампанию и анализирует свои победы. Он думал о перенесенных тяготах, о невыносимых страданиях, которые он претерпел. Его пытались наказать за ошибки его юности. Он был ввергнут в беспощадную нищету, его мечтательные устремления сурово карались, друзья покинули его… даже Глория обратилась против него. Он был один, совершенно один против всего этого.

Лишь несколько месяцев назад люди уговаривали его сдаться и опустить руки, уступить посредственности, ходить на работу. Но он знал, что его образ жизни полностью оправдан, и упорно стоял на своем. Ведь даже друзья, которые обошлись с ним самым недружелюбным образом, теперь стали уважать его и осознали, что он был прав с самого начала. Разве Лэйси, Мередиты и Картрайт-Смиты не пригласили его и Глорию в «Риц-Карлтон» всего лишь за неделю до их отплытия?

В его глазах стояли огромные слезы, и голос его дрожал, пока он что-то нашептывал самому себе.

– Я им показал! – говорил он. – Это был жестокий бой, но я не сдался и все преодолел!

Фрэнсис Скотт Ки Фицджеральд – один из ярчайших американских прозаиков, летописец провозглашенного им «века джаза», мирного двадцатилетия между двумя чудовищными мировыми войнами. Он мечтал сочинять музыкальные комедии, но написал несколько знаковых романов и множество рассказов и эссе, точно и едко характеризующих американское сообщество первой трети ХХ века и обозначающих крушение пресловутой американской мечты.

Он родился 24 сентября 1896 года в Сент-Поле, Миннесота, США, в семье ирландских католиков. Его отец был разорившимся эмигрантом с Юга, а мать происходила из довольно обеспеченной семьи из северного штата, и ее родня брак не одобряла. Будущий писатель получил свое имя в честь дальнего родственника по линии отца – Фрэнсиса Скотта Ки, автора гимна США «Star Spangled Banner» («Знамя, усыпанное звездами»). Родители матери обеспечили Фицджеральду, единственному (остальные умерли в младенчестве) внуку, престижное образование – юный Фрэнсис Скотт учился в Академии Сент-Пола, а после окончания старшей школы поступил в Принстонский университет.