Ланье восторженно захохотал, и Дайверы снова стали единой семьей, – хотелось бы знать, думал Дик, сколько раз это сможет повториться.

Николь подошла к окну и перегнулась через подоконник, чтобы понять причину разразившейся на террасе перебранки; апрельское солнце розовато сияло на праведной физиономии кухарки Огюстины и синевато на мясницком ноже, которым она пьяно размахивала. Огюстина служила у Дайверов с февраля, со времени их возвращения на виллу «Диана».

Навес над нижним окном позволял Николь видеть лишь голову Дика и тяжелую трость с бронзовым набалдашником в его руке. Нож и трость, которыми спорящие грозили друг дружке, походили на короткий меч и трезубец сражающихся гладиаторов. Первыми долетели до Николь слова Дика:

– …равно, сколько кухонного вина вы употребляете, но когда я вижу, как вы прикладываетесь к «шабли-мутону»…

– Он мне еще про пьянство рассказывать будет! – вскричала, взмахнув своей саблей, Огюстина. – Сам-то небось пьет без просыпу!

Николь крикнула:

– Что случилось, Дик?

Он ответил по-английски:

– Старуха принялась за марочные вина. Я ее увольняю, вернее, пытаюсь.

– Господи! Ладно, только не подпускай ее к себе с этим ножом.

Огюстина повернулась, потрясая им, к Николь. Старый рот ее походил на две сросшихся вишенки.

– Давно вам хотела сказать, мадам, ваш муж пьет в своем домике, как поденщик, и…

– Замолчите и оставьте нас! – перебила ее Николь. – Не то мы жандармов вызовем.

– Вы, жандармов? Да у меня брат в жандармах служит! Вы – паршивые американцы!

Дик по-английски крикнул Николь:

– Уведи пока детей из дома, я все улажу.

– …паршивые американцы, понаехали сюда и пьют наши лучшие вина, – вопила Огюстина, развивая популярную в деревне тему.

Дик твердо сказал:

– Уходите сейчас же! Я заплачу то, что вам причитается.

– Еще как заплатите! И чтоб вы знали… – она подступала к Дику, размахивая ножом столь неистово, что ему пришлось поднять трость повыше, – увидев это, Огюстина метнулась в кухню и немедленно вернулась, добавив к ножу секач.

Положение складывалось не из приятных – Огюстина была женщиной крепкой и разоружить ее удалось бы, лишь рискуя нанести ей серьезный ущерб и навлечь на себя гнев закона, весьма сурового к тем, кто нападает на граждан Франции. Дик в попытке припугнуть ее крикнул Николь:

– Звони в полицию, – и, снова повернувшись к Огюстине, указал на ее вооружение: – Вот за это вас ждет арест.

– Ха-ха! – демонически хохотнула она, однако приближаться к нему не стала.

Николь позвонила в poste de police и получила в ответ что-то вроде эхо Огюстинина хохота – бормотание, обмен какими-то словами, затем связь прервалась.

Вернувшись к окну, Николь крикнула Дику:

– Дай ей что-нибудь сверх платы!

– Если б я мог добраться до телефона!

Однако такая возможность у него отсутствовала, и Дик капитулировал. За пятьдесят франков, возросших до ста, поскольку ему не терпелось избавиться от Огюстины как можно скорее, она сдала свою крепость, прикрыв отступление громовыми гранатами наподобие «Salaud!»[135]. Удалилась же она, только когда за ее вещами приехал племянник. Не без опасений ожидая его неподалеку от кухни, Дик услышал хлопок пробки, но махнул на него рукой. Больше никакого шума не было, после появления сразу рассыпавшегося в извинениях племянника Огюстина весело, по-компанейски простилась с Диком и, подняв лицо к окну Николь, воскликнула: «All revoir, Madame! Bonne chance!»[136]

Дайверы поехали в Ниццу и пообедали bouillabaisse (это такое блюдо из морских окуней и мелких омаров, тушенных с изрядным количеством шафрана) и бутылкой холодного шабли. Дик сказал, что ему жаль Огюстину.

– Мне вот ни капельки, – ответила Николь.

– А мне жаль – хоть я и не прочь спустить ее с нашего обрыва.

В последнее время они решались заводить разговор лишь в редких случаях, да и нужные слова неизменно приходили к ним с опозданием, ко времени, когда достучаться друг до друга обоим было трудно. Но сегодняшний бунт Огюстины пробудил обоих от спячки, а жар и холод пряной похлебки и подмороженного шабли заставили их разговориться.

– Так больше продолжаться не может, – сказала Николь. – Или может, как по-твоему?

Дик спорить с нею не стал, и она, испуганная этим, прибавила:

– Временами я думаю, что виновата во всем сама, что это я погубила тебя.

– Так я, выходит, уже погиб? – приятным тоном осведомился Дик.

– Я не о том. Но раньше ты стремился что-то создать, а сейчас, похоже, довольствуешься разрушением.

Николь страшновато было критиковать его в выражениях столь общих, однако продолжавшееся молчание мужа страшило ее еще сильнее. Она догадывалась: что-то происходит за этим молчанием, за жестким взглядом синих глаз, за почти неестественным интересом к детям. Ее удивляли нехарактерные прежде для Дика гневные вспышки, – он вдруг начинал развивать длинный свиток презрительных выпадов, направленных против какого-то человека, народа, класса, образа жизни, образа мыслей. Казалось, в душе его рассказывает сама себя некая непредсказуемая история, о содержании которой она, Николь, может лишь догадываться – в те мгновения, когда фрагменты этой истории прорываются наружу.

– В конце концов, чем радует тебя такая жизнь? – спросила она.

– Сознанием того, что ты становишься с каждым днем все сильнее. Что твоя болезнь следует закону убывающих рецидивов.

Голос мужа словно доносился до нее издали, как будто они разговаривали о чем-то, их не касающемся, отвлеченном, и Николь испуганно вскрикнула: «Дик!» – и рука ее рванулась через стол к его руке. Дик же рефлекторно отдернул свою и добавил:

– Но нам следует думать о многом, не правда ли? Обо всем сразу, не только о тебе.

Он накрыл ее ладонь своей и прежним его приятным голосом заговорщика, жаждущего удовольствий, озорства, выгоды и наслаждения, спросил:

– Видишь вон ту посудину?

На мелких волнах залива мирно покачивалась моторная яхта Т. Ф. Голдинга, всегда, казалось, готовая к романтическому плаванью, не имеющему ничего общего с действительными ее перемещениями.

– Давай подплывем к ней и спросим у людей на борту, как им живется. Выясним, счастливы ли они.

– Мы же его почти не знаем, – возразила Николь.

– Он приглашал нас. К тому же его знает Бэйби – она за него едва замуж не вышла, ведь так было дело?

Когда они отошли в наемном баркасе от берега, начало смеркаться, и на снастях «Маржи» стали одна за другой вспыхивать лампочки. Уже у самой яхты к Николь снова вернулись сомнения:

– У него вечеринка…

– Всего лишь радио работает, – высказал предположение Дик.

Их словно ждали – огромный беловолосый мужчина в белом костюме, вглядевшись в них с палубы, воскликнул:

– Уж не Дайверы ли пожаловали?

– Эй, на «Марже», трап давай!

Баркас подошел к трапу, они начали подниматься, Голдинг нагнулся, протянул Николь руку.

– Прямо к ужину и поспели.

На корме заиграл оркестрик.

– Просите меня о чем хотите – не просите только вести себя хорошо…

Гигантские руки Голдинга словно метнули Дайверов к корме, не прикоснувшись к ним, и Николь пожалела, что приплыла сюда, и рассердилась на Дика. Они держались особняком от тех, кто здесь сейчас веселился, особенно когда Дик работал, а ее здоровье таких развлечений не дозволяло, и потому приобрели репутацию людей, которые отвечают отказом на любое приглашение. И те, кто появлялся на Ривьере в последние годы, выводили из этой необщительности Дайверов, что они мало кому по душе. Тем не менее Николь считала, что, поставив себя в такое положение, следует за него и держаться, не потакая своим пустяковым прихотям.

Вступив в главный салон яхты, они увидели впереди людей, словно бы танцевавших в полумраке скругленной кормы. Это оказалось иллюзией, насланной чарами музыки, непривычного освещения, окружающей водной глади. На самом деле только стюарды по корме и сновали, гости же лениво нежились на широком диване, повторявшем ее изгиб. Взглядам Дайверов открылись платья – белые, красные, невнятных цветов – крахмальные манишки мужчин, один из которых, поднявшись с дивана и отвесив поклон, исторг из груди Николь редкий для нее вскрик удовольствия: