– Томми!

Он чинно склонился к ее руке, однако Николь, отмахнувшись от этой галльской изысканности, прижалась щекой к его щеке. Они сели, а вернее сказать, прилегли на отдающее Антонинами ложе. Красивое лицо Томми посмуглело до того, что утратило все приятные качества сильного загара, не обретя, однако ж, прекрасной негритянской лиловости, – просто темная кожа, и только. Чужеродность этого цвета, созданного неведомыми Николь солнцами, тело Томми, напитанное плодами экзотических земель, его язык, в котором звучали неуклюжие отзвуки множества диалектов, настороженная готовность вскочить в любую минуту по внезапной тревоге – все это зачаровало и взволновало ее, и в первый миг их встречи она словно пала, духовно, ему на грудь, забыв о себе, обо всем… Впрочем, инстинкт самосохранения взял свое, и Николь, вернувшаяся в ее привычный мир, заговорила с Томми легко и свободно.

– Вы страшно похожи на киношного искателя приключений, но почему же не появлялись у нас так долго?

Томми Барбан вглядывался в нее непонимающе, но с опаской, глаза его поблескивали.

– Пять лет, – продолжала она горловым, имитирующим неведомо что голосом. – Слишком долго. Разве не могли вы поубивать некоторое количество народу, а после вернуться и подышать немного одним с нами воздухом?

В драгоценном для Томми присутствии Николь он с редкостной быстротой вновь обращался в европейца.

– Mais pour nous héros, – сказал он, – il nous faut du temps, Nicole. Nous ne pouvons pas faire de petits exercises d’héroisme – il faut faire les grandes compositions[137].

– Говорите со мной по-английски, Томми.

– Parlez français avec moi, Nicole[138].

– Смысл получится совсем другой – на французском вы можете быть героическим и отважным, сохраняя достоинство, – да вы и сами знаете это. На английском быть героическим и отважным, не становясь немного нелепым, нельзя – и это вы знаете тоже. Говоря по-английски, я сохраняю преимущество перед вами.

– Да, но в конце концов… – он вдруг усмехнулся. – Даже на английском я храбр, героичен и прочее.

Николь изобразила совершеннейшее изумление, но Томми остался стоять на своем.

– Просто я знаю по опыту то, что показывают в кино, – сказал он.

– Неужели все это похоже на кино?

– Смотря какое, возьмите того же Рональда Колмана, вы видели его фильмы о Corps d’Afrique du Nord[139]? Совсем не плохи.

– Ладно, теперь, сидя в кино, я буду знать, в этот миг с вами происходит именно то, что я вижу.

Разговаривая с Томми, Николь все время сознавала присутствие рядом маленькой, хорошенькой молодой женщины с чудесными, металлического оттенка волосами, казавшимися в палубном свете почти зелеными, – она сидела за Томми и могла слушать либо их разговор, либо тот, что вели другие ее соседи. Ясно было, что до появления Дайверов она безраздельно владела вниманием Томми, поскольку теперь – через силу, как это называлось когда-то, – простилась с надеждой вернуть себе его внимание, встала и с недовольным видом пересекла полумесяц палубы.

– В конце концов, я и есть герой, – спокойно и лишь наполовину шутливо заявил Томми. – Обладатель яростной, как правило, храбрости, которая иногда обращает меня в подобие льва, а иногда – смертельно пьяного человека.

Николь подождала, пока эхо этой похвальбы смолкнет в сознании Томми, – ибо знала, что он, скорее всего, никогда еще таких слов не произносил. Потом окинула взглядом сборище совершенно ей не знакомых людей и, как обычно, увидела лица ярых невротиков, изображающих спокойствие, любящих загородные места лишь по причине ужаса, который внушают им города и звучание их собственных голосов, задающих тональность и строй разговоров… И спросила:

– Кто та женщина в белом?

– Та, что сидела рядом со мной? Леди Каролина Сибли-Бирс…

Тут они услышали ее голос:

– Это мерзавец, каких мало. Мы с ним всю ночь проиграли в «железку», теперь он должен мне тысчонку швейцарских.

Томми, рассмеявшись, сказал:

– Сейчас она – самая испорченная женщина Лондона. Всякий раз, возвращаясь в Европу, я обнаруживаю свежий урожай самых испорченных женщин Лондона. Она – наисвежайшая, хотя, сдается мне, уже появилась еще одна, которую считают почти такой же испорченной.

Николь снова вгляделась в нее через палубу – хрупкая, будто чахоточная больная, – невозможно поверить, что обладательница таких узких плеч, таких слабых ручек способна нести стяг декаданса, последнюю регалию угасающей империи. Она походила скорее на плоскогрудых, коротко стриженных модниц Джона Хелда[140], чем на рослых и томных блондинок, что позировали живописцам и романистам начиная с предвоенных времен.

Приближался Голдинг, старавшийся умерить резонансное излучение своего огромного тела, передающее, точно гаргантюанский усилитель, сигналы хозяйской воли, и Николь, хоть еще и норовила сопротивляться ему, согласилась с доводами, которые он настойчиво излагал: сразу после ужина «Маржа» направляется в Канны; пусть Дайверы и успели отобедать, место для икры и шампанского у них в желудках наверняка найдется; да и в любом случае Дик говорит сейчас по телефону их шоферу, чтобы тот перегнал машину из Ниццы в Канны и оставил перед «Café des Alliées», а оттуда Дик сам ее заберет.

Они перешли в столовую, Дика усадили рядом с леди Сибли-Бирс. Николь увидела, что обычно красноватое лицо мужа побледнело; он безапелляционно излагал что-то – до Николь долетали только обрывки:

– …Вас, англичан, это устраивает, вы все равно исполняете пляску смерти… Сипаи в разрушенном форту, то есть сипаи ломятся в его ворота, но внутри идет веселье. Зеленая шляпка раздавлена и смята, будущее отсутствует.

Леди Каролина отвечала ему короткими фразами, которые пестрели завершающими «Что?», обоюдоострыми «Вполне!» и мрачными «Черио!», а это всегда подразумевает близкую опасность, однако Дик ее упреждающих сигналов, похоже, не замечал. Он вдруг произнес нечто особенно запальчивое, – слов Николь не разобрала, но увидела, как лицо молодой женщины потемнело и ожесточилось, и услышала ее резкий ответ:

– В конце концов, друг есть друг, а врун есть врун.

Опять он человека обидел – неужели так трудно придержать язык на срок чуть более долгий? Насколько же долгий? Да, наверное, до самой смерти.

Молодой белокурый шотландец из игравшего на палубе оркестрика (представленного его барабанщиком как «Рэгтайм-джазмены Эдинбургского колледжа искусств»), сев за пианино, запел нечто монотонное, как «Денни Дивер»[141], аккомпанируя себе басовыми аккордами. Слова он произносил с великой точностью, как будто они давили на него с нестерпимой силой:

– Это еще что? – шепотом спросил Томми у Николь.

Ему ответила девушка, сидевшая по другую его руку:

– Слова Каролины Сибли-Бирс. Музыка исполнителя.

– Quelle enfanterie! – пробормотал Томми в начале второго куплета, намекавшего на иные сомнительные наклонности трясучей дамы. – On dirait qu’il récite Racine![142]

Леди Каролина никакого внимания исполнению ее опуса не уделяла, во всяком случае, внешне. Снова взглянув в ее сторону, Николь поняла, что эта дама умеет производить сильное впечатление – и не какими-либо чертами ее личности или характера, а просто силой, о которой свидетельствовала принятая ею поза. Николь сочла ее опасной и оказалась права – это подтвердилось, когда все встали из-за стола. Дик, впрочем, остался сидеть, с застывшим на лице странным выражением, которое очень скоро вылилось в неуместно резкие слова: