Ричард Кэрэмел, который был одним из шаферов, за последние несколько недель причинил Энтони и Глории немалое беспокойство, постоянно отвлекая на себя огни рампы. «Демон-любовник» был издан в апреле и нарушил развитие любовной интриги, как нарушал практически все, к чему оказывался причастен его автор. Это был весьма оригинальный, довольно витиеватый образец последовательного жизнеописания Дон Жуана из нью-йоркских трущоб. Как уже сказали Мори и Энтони и как потом говорили наиболее благожелательные критики, в Америке не было автора, который мог бы так мощно описывать атавистические и далекие от утонченности реакции этой части общества.

Книга задержалась на старте, а потом неожиданно «пошла». Издательства, сначала небольшие, а потом все более крупные, неделю за неделей бодались друг с другом. Пресс-секретарь Армии Спасения назвал роман циничным и ошибочным истолкованием духовного подъема, происходящего на дне общества. Хитроумное рекламное агентство распространило безосновательный слух о том, что «Цыган» Смит[208] подает иск за клевету, поскольку один из главных персонажей представляет собой карикатурную пародию на него. Книга была изъята из обращения в публичной библиотеке Барлингтона, штат Айова, а один обозреватель со Среднего Запада недвусмысленно намекнул на то, что Ричард Кэрэмел находится в санатории с белой горячкой.

Безусловно, сам автор проводил дни в состоянии приятного безумия. Книга занимала три четверти его разговоров. Он хотел знать, слышал ли кто-нибудь «последнюю сплетню»; он приходил в магазин и громогласно заказывал книги для покупки ради того, чтобы поймать случайный момент узнавания от продавца или посетителей. Он знал с точностью до города, в каких районах страны его книга продается лучше всего; он точно знал свою выручку от каждого издания, и когда он встречался с человеком, который не читал роман или же, как случалось довольно часто, даже не слышал о нем, то погружался в мрачную депрессию.

Поэтому со стороны Энтони и Глории было естественно решить, что он настолько распух от самомнения, что превратился в зануду. К великому разочарованию Дика, Глория публично похвалилась, что не читала «Демона-любовника» и не собирается этого делать до тех пор, пока все не перестанут говорить о книге. По правде говоря, сейчас у нее не было времени для чтения, так как подарки все прибывали, – сначала ручейком, а потом бурным потоком, варьируя от безделушек забытых членов семьи до фотографий забытых бедных родственников.

Мори вручил им изысканный «питейный набор», включавший серебряные бокалы, шейкер для коктейлей и открывалки для бутылок. Выкуп от Дика был более традиционным: чайный сервиз от Тиффани. От Джозефа Блокмана пришли простые, но элегантные дорожные часы с его визитной карточкой. Был даже портсигар от Баундса; это так тронуло Энтони, что ему хотелось расплакаться. Воистину, любое проявление чувств, кроме истерики, казалось естественным для полудюжины людей, подвергшихся этому колоссальному жертвоприношению на алтарь условностей. Отдельная комната, выделенная для этой цели в отеле «Плаза», была забита подарками от гарвардских друзей Энтони и коллег его деда, сувенирами от подруг Глории по Фармингтонскому колледжу и довольно патетичными памятными дарами от ее бывших кавалеров, которые прибыли последними вместе с запутанными меланхоличными посланиями, написанными на карточках и аккуратно засунутыми внутрь. Они начинались так: «Я мало думал, когда…», или «Я желаю тебе всяческого счастья…», или даже «Когда ты получишь это, я уже буду на пути в…».

Самый щедрый подарок одновременно был самым разочаровывающим. Это была уступка от Адама Пэтча: чек на пять тысяч долларов.

Энтони остался холоден к большинству подарков. Ему казалось, что они обязывают вести таблицу семейного положения всех их общих знакомых в течение ближайшего полувека. Но Глория бурно радовалась каждому подарку, разрывая оберточную бумагу и вороша упаковочную стружку с хищностью собаки, раскапывающей кость, упоенно хватаясь за ленточку или металлический край и наконец извлекая вещь целиком и критически разглядывая ее без каких-либо эмоций, кроме всепоглощающего интереса на неулыбчивом лице.

– Посмотри, Энтони!

– Чертовски мило, не так ли?

Она не дожидалась ответа до тех пор, покуда час спустя не давала ему подробный отчет о своей реакции на каждый подарок, о своем мнении насчет их качества в зависимости от размеров, о том, была ли удивлена подарком, и если да, то до какой степени.

Миссис Гилберт обустраивала и перестраивала гипотетический дом, распределяя подарки по разным комнатам и классифицируя предметы как «вторые лучшие часы» или «столовое серебро для ежедневного использования». Она также смущала Энтони и Глорию полушутливыми упоминаниями о комнате, которую она называла «детской». Она осталась довольна подарком от старого Адама и пришла к заключению, что у него очень древняя душа, «как и все остальное». Поскольку Адам Пэтч так и не решил, имела ли она в виду наступающее старческое слабоумие или некую личную психическую схему собственного изобретения, нельзя сказать, что это порадовало его. Наедине с Энтони он неизменно говорил о ней как о «той старой женщине, матери», как будто она была персонажем комедийной пьесы, которую он видел уже много раз. Он так и не смог составить окончательное мнение о Глории. Она показалась ему привлекательной, но, как она сама сказала Энтони, он счел ее легкомысленной и опасался, что похвала будет ей не впрок.

Пять дней! – На лужайке в Территауне был воздвигнут помост для танцев. Четыре дня! – Был заказан специальный поезд для перевозки гостей из Нью-Йорка и обратно. Три дня!..

Она была одета в голубую шелковую пижаму и стояла у кровати с рукой на выключателе, чтобы погрузить комнату в темноту, но передумала, открыла ящик стола и достала небольшую черную книжку: дневник «по-строчке-в-день», который она вела последние семь лет. Многие карандашные записи сделались почти неразличимыми, и там были заметки и упоминания о давно забытых днях и вечерах, ибо это был не интимный дневник, хотя он начинался с бессмертных слов «Я собираюсь вести этот дневник для моих детей». Но когда она перелистывала страницы, глаза множества мужчин как будто смотрели на нее из полустертых имен. С одним из них она впервые уехала в Нью-Хэйвен – в 1908 году, когда ей было шестнадцать лет и подложные плечи вошли в моду в Йеле. Она была польщена, поскольку «забавный Мишо» целый вечер, как тогда говорили, ухлестывал за ней. Она вздохнула, вспомнив «взрослое» атласное платье, которым она так гордилась, и оркестр, игравший «Яма-яма, мой Ямамэн» и «Город джунглей». Как давно это было! А имена! Картер Кирби – он прислал ей подарок, как и Тюдор Бэйрд. Марти Реффер – первый мужчина, в которого она была влюблена больше одного дня, и Стюарт Холком, который сбежал вместе с ней в автомобиле и попытался насильно заставить ее выйти за него. И Лари Фэнвик, которым она всегда восхищалась, потому что он однажды вечером сказал ей, что если она не поцелует его, то может убраться из автомобиля и дойти домой пешком. Что за список!

…Но, в конце концов, этот перечень устарел. Теперь она полюбила и настроилась на вечный роман, который будет суммой всех прошлых романов, как это ни печально для остальных мужчин и воспоминаний о лунных ночах, для ее былых «треволнений»… и поцелуев. Но прошлое – ее прошлое – о, какая радость! Она была безмерно счастлива.

Листая страницы, она праздно рассматривала беспорядочные записи за прошлые четыре месяца. Последние несколько записей она прочитала внимательно.

«1 апреля. – Я знаю, что Билл Карстерс возненавидел меня, потому что я была такой неприветливой, но иногда мне противны сентиментальные восхваления. Мы приехали в загородный клуб «Рокьер», где за деревьями сияла восхитительная луна. Мое серебристое платье стало терять блеск. Забавно, как легко забываются другие вечера в «Рокьере», – с Кеннетом Коуэном, когда я так его любила!