Назавтра, в четыре пополудни, у ворот виллы остановилось вокзальное такси, и из него вылез Дик. Застигнутая этим врасплох, Николь сбежала к нему с террасы, прерывисто дыша от усилий, которые требовались, чтобы держать себя в руках.

– А где машина? – спросила она.

– Я оставил ее в Арле. Мне как-то разонравилось водить.

– Я поняла из записки, что ты уехал на несколько дней.

– Там мистраль, да еще и дождь.

– Хорошо провел время?

– Насколько это возможно для того, кто от чего-то бежит. Я довез Розмари до Авиньона и там посадил на поезд. – Они вместе поднялись на террасу, Дик опустил саквояж на пол. – Не стал писать об этом, решив, что ты навоображаешь бог знает что.

– Какой ты заботливый, – к Николь возвращалась уверенность в себе.

– Я хотел понять, есть ли у нее что мне предложить, а для этого следовало остаться с ней наедине.

– И как – есть у нее что предложить?

– Розмари так и не выросла, – ответил Дик. – Возможно, оно и к лучшему. А что делала ты?

Она почувствовала, как лицо ее дрогнуло, точно у кролика.

– Вечером была на танцах с Томми Барбаном. Мы поехали…

Он поморщился, прервал ее:

– Не надо рассказывать. Делай, что хочешь, но знать что-либо наверняка я не хочу.

– А тебе и нечего знать.

– Ладно, ладно. – И следом, как будто он отсутствовал неделю: – Как дети?

В доме зазвонил телефон.

– Если это меня, я в отъезде, – сказал, мгновенно отвернувшись, Дик. – Мне нужно заняться кое-чем в кабинете.

Николь дождалась, когда он скроется из виду, вошла в дом, сняла трубку.

– Николь, comment vas-tu?[150]

– Дик вернулся.

Томми застонал.

– Давай встретимся в Каннах, – предложил он. – Мне нужно поговорить с тобой.

– Не могу.

– Скажи, что любишь меня. – Николь молча покивала трубке, и он повторил: – Скажи, что любишь меня.

– О, конечно, – заверила она Томми. – Но прямо сейчас ничего сделать нельзя.

– Разумеется, можно, – нетерпеливо ответил он. – Дик же видит, что между нами происходит, и совершенно ясно, что он сдался. Чего же он может от тебя ожидать?

– Не знаю. Я должна… – Она замолчала, удержавшись от слов «…подождать, пока спрошу об этом Дика», и закончила иначе: – Завтра я напишу тебе и позвоню.

Она бродила по дому, пожалуй, довольная тем, чего успела достичь. Да, нагрешила и была довольна этим, – она больше не охотилась только на ту дичь, которой некуда деться из загона. Вчерашний день возвращался к ней в бесчисленных подробностях, понемногу вытеснявших из ее памяти схожие мгновения тех времен, когда ее любовь к Дику была еще нова и невредима. Николь начинала взирать на эту любовь с пренебрежением, внушать себе, что она с самого начала была запятнана слезливой сентиментальностью. Память женщины вечно старается угодить своей хозяйке, и Николь почти уж забыла, что чувствовала, когда в предварявший их супружество месяц она и Дик обладали друг дружкой в потаенных, укрытых от всего света уголках. Точно так же она лгала прошлой ночью Томми, уверяя его, что ни разу еще не испытала столь полного, завершенного, совершенного…

…а затем раскаяние в этом миге предательства, с такой надменностью принизившего десять лет ее жизни, заставило Николь направиться к убежищу Дика.

Беззвучно приблизившись к коттеджу, она увидела мужа, сидевшего в шезлонге у стены над обрывом, и какое-то время молча наблюдала за ним. Он думал о чем-то, пребывая сейчас в мире, который принадлежал только ему, и по малым изменениям его лица, по приподнимавшейся или опускавшейся брови, по сужавшимся или расширявшимся глазам, по сжимавшимся или раскрывавшимся губам, по шевелению его пальцев Николь понимала, что Дик перебирает этапы своей истории, разворачивавшейся в его голове – своей, не ее. Вот он стиснул кулаки и наклонился вперед, вот по лицу его прошло выражение муки и отчаяния – и ушло, оставив лишь след в глазах Дика. Едва ли не впервые в жизни Николь пожалела его – тому, кто был когда-то болен душой, трудно жалеть здоровых людей, и Николь, лицемерно уверявшая всех, что Дик вернул ее к жизни, которой она лишилась, на самом деле видела в нем неисчерпаемый, не знающий усталости источник энергии, – и забыла о бедах, которые он из-за нее претерпел, в тот же миг, в какой забыла о собственных горестях, определявших ее поведение. Знал ли он, что лишился власти над нею? Желал ли этого? Николь пожалела его, как иногда жалела Эйба Норта с его постыдной судьбой, как все мы жалеем стариков и младенцев.

Она подошла, обняла мужа рукою за плечи, коснулась лбом его лба и сказала:

– Не грусти.

Дик холодно взглянул на нее и ответил:

– Не прикасайся ко мне!

Она в замешательстве отступила на пару шагов.

– Извини, – отрешенно продолжал он. – Я просто размышляю о том, что думал о тебе…

– Может, впишешь в свою книгу новую классификацию расстройств?

– Это приходило мне в голову – «Более того, помимо названных нами психозов и неврозов…».

– Я пришла не для того, чтобы ссориться с тобой.

– Тогда зачем ты пришла, Николь? Я ничего больше сделать для тебя не могу. Я пытаюсь спасти себя.

– От моей скверны?

– При моей профессии приходится временами иметь дело с людьми самыми сомнительными.

От этого оскорбления из глаз Николь брызнули гневные слезы.

– Ты трус! Пустил свою жизнь под откос, а вину за это хочешь свалить на меня.

Дик не ответил, и она вновь ощутила гипнотическую силу его ума, проявлявшуюся порою невольно, но неизменно имевшую под собой сложный фундамент истин, которого Николь не то что разрушить, но даже пошатнуть не удавалось. И ей снова пришлось отбиваться от этого ума, защищаться от него выражением маленьких, красивых глаз, надменностью состоятельной хозяйки положения, только еще нарождавшейся близостью с другим мужчиной, накопившимися за годы обидами; она противопоставляла Дику свое богатство и веру в то, что сестра не любит его и стоит сейчас на ее стороне; мысль о новых врагах, которых принесла Дику созревшая в нем горечь; противопоставляла свое торопливое вероломство неспешности, с которой он пил и ел, свое здоровье и красоту его физическому упадку, свою беспринципность его нравственным устоям, – в этой внутренней битве Николь использовала даже свои слабости, отважно сражалась, пуская в ход старые консервные банки, посуду, бутылки, пустые вместилища ее прощенных грехов, гневных вспышек, ошибок. И вдруг, спустя всего две минуты, поняла, что победила, что может теперь оправдаться перед собой без вранья и уверток, что перерезала пуповину. И, проливая равнодушные слезы, пошла на ослабевших ногах к принадлежавшему наконец только ей дому.

Дик подождал, пока она скроется из глаз. Потом уткнулся лбом в парапет. Курс лечения доведен до конца. Доктор Дайвер свободен.

В два часа ночи Николь разбудил телефон, а следом она услышала голос отвечавшего на звонок Дика, – он ночевал в соседней комнате, на «беспокойной», как они ее называли, кровати.

– Oui, oui… mais à qui est-ce-que je parle?.. Oui[151]… – интонация удивленная. – А нельзя ли мне поговорить с одной из леди, господин офицер? Обе занимают очень высокое положение, знакомы с людьми, которые могут создать политические осложнения самого серьезного… Это так, клянусь вам… Ну хорошо, сами увидите.

Дик встал и, поскольку он уже уяснил положение, все, издавна известное ему о себе, твердило: ты должен вмешаться, – давнее фатальное стремление порадовать кого только можно, давнее действенное обаяние, оба они вмиг вернулись к нему с криками: «Воспользуйся мной!» Придется ехать и улаживать историю, до которой ему нет ни малейшего дела, просто потому, что он в слишком ранние годы – быть может, в тот день, когда понял, что остался последней надеждой своего хиреющего клана, – обзавелся привычкой быть любимым. В почти схожем случае – тогда, в клинике Домлера на Цюрихском озере – он, осознав свою силу, принял решение и выбрал Офелию, выбрал сладкую отраву и выпил ее. Пуще всего желая быть отважным и добрым, он с еще даже большей силой желал быть любимым. Так было. Так будет и впредь, понял он, когда телефонная трубка легла, архаически звякнув, на аппарат.