Но когда он заключил Глорию в объятия, то испытал сильную реакцию. Теперь кровь снова потекла в его венах. Томное, приятное ощущение довольства окутало его и принесло с собой ответственность и чувство обладания. Он был женат.

Так много смешанных чувств, что ни одно из них нельзя отделить от остальных! Она могла заплакать по своей матери, которая тихо плакала в десяти футах за ее спиной, и по нежной красоте июньского света, лившегося в окна. Она находилась за пределами сознательного восприятия. Осталось лишь ощущение того, что происходит нечто абсолютно важное, окрашенное диким, исступленным восторгом, – и вера, неистовая и страстная вера, пылавшая в ней как молитва, что в следующее мгновение она навеки окажется надежно защищенной.

Как-то поздно вечером они приехали в Санта-Барбару, где ночной портье в отеле «Лакфадио» отказался принять их на том основании, что они не женаты.

Этот портье думал, что Глория необыкновенно красива. Он не думал, что такая красавица, как Глория, может быть нравственной женщиной.

«Con Amore»[210]

Первые полгода – поездка на запад, долгие месяцы праздных блужданий по побережью Калифорнии и серый дом недалеко от Гринвича, где они жили до тех пор, пока поздняя осень не сделала окрестности унылыми, – эти дни, эти места видели часы восторженного забвения. Безмятежная идиллия их помолвки поначалу уступила место напряженной романтике более страстных отношений. Эта идиллия покинула их и упорхнула к другим влюбленным; однажды они огляделись вокруг и обнаружили, что она ушла без их ведома. Если бы кто-то из них потерял другого в безмятежные дни, утраченная любовь навеки превратилась бы для потерявшего в смутное неудовлетворенное желание, которое остается на всю жизнь. Но волшебство должно спешить дальше, а влюбленные остаются.

Идиллия миновала и унесла с собой восторги юности. Настал день, когда Глория обнаружила, что другие мужчины больше не утомляют ее; настал день, когда Энтони обнаружил, что снова может допоздна засиживаться по вечерам и беседовать с Диком о тех грандиозных абстракциях, которые когда-то населяли его мир. Но зная о том, что им довелось получить лучшее от любви, они держались за то, что осталось. Любовь еще удерживалась в долгих ночных разговорах, затягивавшихся до пустых предрассветных часов, когда разум становится разреженным, но обостренным, а заимствования из снов становятся тканью жизни, в глубокой и сокровенной нежности, которую они испытывали друг к другу, в их умении смеяться над одинаковыми нелепостями и привычке считать одни вещи возвышенными, а другие печальными.

Прежде всего, это было время открытий. Вещи, которые находили друг в друге, были настолько разнообразными, тесно переплетенными и, кроме того, так подслащенными любовью, что сначала казались даже не открытиями, а отдельными феноменами, которые принимались во внимание для того, чтобы потом забыть о них. Энтони обнаружил, что живет с девушкой, пребывающей в состоянии огромного нервного напряжения и самого бесцеремонного эгоизма. Глория через месяц поняла, что ее муж является отъявленным трусом по отношению к любому из миллиона фантомов, создаваемых его воображением. Ее впечатление было неустойчивым, поскольку эта трусость то выходила наружу и становилась почти непристойно очевидной, то отступала и исчезала, как будто была лишь созданием ее собственного разума. Ее реакция на такое поведение не соответствовала общепринятому мнению о женском поле; оно не пробуждало в ней ни отвращения, ни преждевременного чувства материнской опеки. Сама почти совершенно лишенная физического страха, она не могла его понять, поэтому старалась сосредоточиться на чертах, искупающих эту слабость. По ее мнению, хотя он становился трусом под воздействием потрясения или сильного напряжения, когда его воображение получало полную волю, но вместе с тем он обладал удалой бесшабашностью, которая в определенные короткие моменты почти восхищала ее, и гордостью, которая обычно делала его уравновешенным, когда он думал, что за ним наблюдают.

Эта черта впервые проявилась в виде дюжины инцидентов, когда он становился более нравным, чем обычно: предостерегал таксиста от быстрой езды в Чикаго, отказался отвести ее в «бандитское» кафе, которое она всегда хотела посетить… Разумеется, все эти случаи получали традиционное истолкование, – дескать, он заботился о ней, – тем не менее их совокупный вес начинал беспокоить ее. Но то, что произошло в отеле в Сан-Франциско через неделю после свадьбы, сделало положение вполне определенным.

Это случилось после полуночи, когда в их номере было совершенно темно. Глория задремала, и ровное дыхание Энтони, лежавшего рядом с ней, наводило на мысль, что он уже спит. Внезапно она увидела, что он приподнялся на локте и смотрит в окно.

– Что там, милый? – прошептала она.

– Ничего, – он откинулся на подушку и повернулся к ней. – Ничего, моя дорогая жена.

– Не говори так. Я твоя возлюбленная, а «жена» – безобразное слово. «Постоянная возлюбленная» – нечто гораздо более желанное и осязаемое… Иди ко мне, – добавила она в порыве нежности. – Я могу сладко спать и держать тебя в своих объятиях.

Приход в объятия Глории имел вполне определенное значение. Это означало, что он должен был просунуть руку под ее плечом, потом обвить ее другой рукой и по возможности аккуратнее устроиться вокруг нее в виде трехсторонней колыбели. Энтони, который обычно раскидывался на кровати и у которого после получаса в таком положении окончательно затекали руки, приходилось дожидаться, пока она заснет, осторожно перекладывать ее на другую сторону кровати и лишь потом сворачиваться в свои привычные узлы.

Успокоившись в нежных объятиях, Глория снова задремала. Дорожные часы Блокмана отсчитали пять минут; тишина сгустилась в комнате над незнакомой, безликой мебелью и гнетущим потолком, который неуловимо перетекал в невидимые стены по обе стороны. Внезапно у окна раздался дребезжащий стук, громкий и отрывистый в спертом воздухе.

Энтони одним прыжком вскочил с кровати и напряженно замер рядом с ней.

– Кто там? – испуганно крикнул он.

Глория лежала неподвижно, совершенно проснувшаяся и поглощенная не столько дребезжащим звуком, как застывшей фигурой, чей голос устремился от кровати в зловещую тьму.

Звук прекратился, и в комнате стало так же тихо, как и раньше, но потом Энтони стал торопливо бросать слова в телефонную трубку.

– Кто-то только что пытался забраться в комнату!.. У окна кто-то есть! – Его голос звучал выразительно, с легким оттенком страха. – Хорошо, но поскорее! – Он повесил трубку и остался стоять без движения.

Вскоре у двери послышались шаги и приглушенные голоса. Кто-то постучался; Энтони пошел открывать и увидел взволнованного ночного портье и трех мальчишек-посыльных, выглядывавших из-за его спины. Между большим и указательным пальцами портье держал обмакнутую в чернила ручку; один из посыльных прихватил с собой телефонный справочник и смущенно смотрел на него. Одновременно с этим к группе присоединился поспешно вызванный штатный детектив, и они все как один устремились в комнату.

Со щелчком вспыхнул свет. Завернувшись в простыню, Глория отгородилась от этого зрелища и зажмурилась от ужаса перед непредвиденным вторжением. В ее ошеломлении не было ни одной внятной мысли, кроме ощущения, что Энтони сам во всем виноват.

…Ночной портье говорил, стоя у окна; его тон был наполовину услужливым, наполовину укоризненным, как у учителя, который делает выговор школьнику.

– Там никого нет, – решительно заявил он. – Бог ты мой, там просто никого не могло быть. Отвесная стена, улица в пятидесяти футах внизу. Вы слышали, как жалюзи дребезжат от ветра.

– Ох.

Тогда Глория пожалела Энтони. Ей хотелось лишь утешить его, нежно привлечь к себе и отослать всех остальных, так как их присутствие безмолвно намекало на совершенно одиозную вещь. Однако она не могла поднять голову от стыда. Она слышала прерванную фразу, извинения, формальные слова служащего и неприкрытый смешок мальчишки-посыльного.