– Не нравятся мне инсинуации, произносимые оглушающим английским шепотом.

Уже прошедшая половину пути до двери, леди Каролина развернулась, и возвратилась к нему, и произнесла негромко и сдавленно, постаравшись, впрочем, чтобы ее услышали все:

– Сами напросились – презрительными отзывами о моих соплеменниках, о моей подруге Мэри Мингетти. Я же только и сказала, что в Лозанне вас видели в компании сомнительных личностей. Это что – оглушающий шепот? Или он только вас оглушает?

– Вы и сейчас говорите недостаточно громко, – нашелся, хоть и не сразу, Дик. – Стало быть, я теперь печально известен…

Голдинг заглушил конец его фразы громовыми «Что! Что!» – и, напирая на гостей могучим телом, погнал их отару к двери. Обернувшись на пороге, Николь увидела, что Дик по-прежнему сидит за столом. Ее разозлил нелепый выпад этой женщины, но равно злил и Дик, который затащил их обоих сюда, и выпил лишнего, и выпустил коготки своей иронии, и был в результате унижен, а еще пуще сердилась Николь на себя, поскольку понимала, что это она первым делом и растравила гнев англичанки, отняв у нее Томми Барбана.

Однако прошло лишь несколько мгновений, и она увидела Дика, совершенно, по всему судя, овладевшего собой, – он стоял у трапа и о чем-то разговаривал с Голдингом; а затем в течение получаса не видела его вовсе и, наконец, прервав замысловатую малайскую игру с бечевкой и кофейными зернами, сказала Томми:

– Мне нужно найти Дика.

Сразу после ужина яхта пошла на запад. Ясная ночь струилась вдоль ее бортов, мягко ухали дизельные двигатели, весенний ветер резко отбросил назад волосы вышедшей на нос Николь, и она, увидев стоявшего у флагштока Дика, ощутила острый укол тревоги. Он тоже увидел ее и безмятежно сказал:

– Славная ночь.

– Мне стало тревожно.

– Ах, тебе стало тревожно?

– Не говори со мной таким тоном. Если бы я могла сделать для тебя хоть какую-то малость, мне было бы так приятно, Дик.

Он отвернулся от нее к звездной вуали над Африкой.

– Я тебе верю, Николь. И временами верю: чем меньше она была бы, тем тебе было б приятнее.

– Не говори так – не надо.

На лице Дика, бледном в свете, который ловили и снова отбрасывали в небеса белые брызги, не было и следа ожидавшегося Николь раздражения. Оно казалось отстраненным; глаза Дика постепенно сфокусировались на ней, словно на шахматной фигуре, которую он собирался передвинуть по доске, и с такой же неторопливостью Дик сжал ее запястье и притянул Николь к себе.

– Так, выходит, ты погубила меня? – ласково осведомился он. – Что ж, в таком случае погибли мы оба. А значит…

Похолодев от страха, она предложила ему второе запястье. Пусть так, она уйдет с ним – и в этот миг полной отзывчивости и самозабвения Николь вновь живо ощутила красоту ночи, – пусть так, пусть…

…но Дик вдруг отпустил ее и повернулся к ней спиной, вздохнув:

– Эхе-хе!

Слезы потекли по лицу Николь, и тут она услышала приближавшиеся шаги, это был Томми.

– А, так он нашелся! Николь боялась, что вы прыгнете за борт, Дик, – сказал он, – из-за поношений этой английской poule[143].

– Среди такой красоты и за борт прыгнуть приятно, – мирно ответил Дик.

– Конечно! – торопливо согласилась Николь. – Давайте наденем спасательные круги и спрыгнем. По-моему, нам необходимо проделать что-нибудь эффектное. А то мы слишком скучно живем.

Томми потянул носом воздух, словно пытаясь вынюхать, что тут произошло.

– На сей счет надо попросить совета у леди Фигли-Мигли – она должна знать все новейшие веянья. И хорошо бы еще заучить ее песенку «Одна дама l’enfer»[144]. Я переведу слова, продам казино и наживу на успехе песенки целое состояние.

– Вы богаты, Томми? – спросил Дик, когда они уже шли к корме.

– По нынешним временам не очень. Биржу я забросил, надоело. Но оставил кое-какие акции в руках друзей, и те приглядывают за ними. Все идет хорошо.

– И Дик богатеет, – сказала Николь. Только теперь голос ее начал подрагивать.

На юте танцевали три пары – это Голдинг, взмахнув огромными лапищами, привел их в движение. Николь с Томми присоединились к ним, и Томми словно невзначай обронил:

– Похоже, Дик попивает.

– Очень умеренно, – ответила преданная Николь.

– Одни умеют пить, другие не очень. Видно, что Дик не умеет. Вы бы сказали ему, что не стоит.

– Я? – изумленно воскликнула она. – Я буду говорить Дику, что ему стоит делать, что нет?

Когда они достигли каннского рейда, Дик еще оставался, хоть и пытался скрыть это, неуверенным в движениях, сонным. Голдинг помог ему спуститься в шлюпку «Маржи», и уже сидевшая там леди Каролина демонстративно отодвинулась подальше. На берегу он отвесил ей преувеличенно формальный поклон, и на миг Николь показалось, что Дик собирается попрощаться с ней соленой шуточкой, однако жесткие пальцы Томми стиснули мякоть его руки, и все трое направились к ожидавшей их машине.

– Я отвезу вас домой, – предложил Томми.

– К чему вам такие хлопоты – мы возьмем такси.

– Да я только рад буду, – если вы сможете приютить меня на ночь.

Устроившийся на заднем сиденье Дик безмолвствовал, пока мимо них проплывал желтый монолит Гольф-Жуана, а следом – не стихающий карнавал Жуан-ле-Пена, с его пропитанной музыкой и многоязычными вскриками ночью. И лишь когда машина свернула в холмы, к Тарме, он вдруг выпрямился от ее толчка и произнес короткую речь:

– Очаровательная представительница… э-э… – на миг он сбился, – …оплот… э-э… принесите мне порцию мозгов с гнильцой a l’Anglaise[145].

После чего стал погружаться в умиротворенный сон – рыгнул и удовлетворенно потонул в мягкой и теплой тьме.

Дик вошел в спальню Николь с утра пораньше.

– Я ждал, когда ты встанешь. Нечего и говорить, вчерашним собой я недоволен, но как насчет того, чтобы обойтись без посмертного вскрытия?

– Согласна, – холодно ответила она, придвигая лицо к зеркалу.

– Это нас Томми домой привез? Или мне приснилось?

– Томми, и ты это знаешь.

– Весьма вероятно, – согласился Дик, – поскольку слышал, как он кашляет. Думаю, надо к нему заглянуть.

Николь его уходу обрадовалась, и едва ли не впервые в жизни, – похоже, он наконец лишился кошмарной способности всегда оказываться правым.

Томми ворочался в постели, ожидая кофе с молоком.

– Как вы себя чувствуете? – спросил Дик.

Услышав жалобу на боль в горле, Дик мигом обратился в профессионала.

– Надо бы пополоскать или еще что.

– У вас найдется – чем?

– Как ни странно, не найдется, – может быть, у Николь?

– Не стоит ее тревожить.

– Она уже встала.

– Как она?

Дик неторопливо повернулся от двери.

– Вы ожидали, что мой вчерашний загул убьет ее? – на редкость приятным тоном осведомился он. – Теперешняя Николь вырезана из… из болотной сосны, и нет на свете дерева крепче, если не считать новозеландского бакаута…

Спускавшаяся сверху Николь услышала обрывок их разговора. Она знала, как знала всегда, что Томми любит ее; знала, что он испытывал неприязнь к Дику, что Дик понял это раньше самого Томми и готов был сочувственно отнестись к его неразделенной страсти. Миг спустя за этой мыслью последовало чисто женское удовлетворение. Она склонилась над столом, за которым завтракали дети, и принялась давать гувернантке обстоятельные наставления на день, а наверху двое мужчин продолжали с заботой думать о ней.

Счастливое настроение сохранилось и в саду. Николь не ждала каких-то новых событий – пусть все остается как есть, пусть мужчины перебрасываются ее именем, она столь долгое время не знала собственного существования – даже в качестве мячика.

– Ну что, кролики, все хорошо, верно? Или не верно? Эй, кролик, я с тобой говорю! Все хорошо? Эй? Или, по-твоему, все очень странно?