И гости, – тут они устроили долгую дискуссию, и оба старались выглядеть необыкновенно зрелыми и дальновидными. Энтони утверждал, что им понадобятся посетители как минимум раз в две недели, хотя бы «для разнообразия». Это спровоцировало увлеченную и чрезвычайно сентиментальную беседу, в центре которой стоял вопрос: разве Энтони не считает, что Глория дает ему достаточно разнообразных впечатлений? Хотя он уверял ее, что так и думает, она продолжала сомневаться в этом… В конце концов разговор вернулся в обычное монотонное русло: «А что тогда? Что мы тогда будем делать?»

– Давай заведем собаку, – предложил Энтони.

– Я не хочу собаку. Хочу кошечку.

Она подробно и с большим энтузиазмом углубилась в описание истории, вкусов и привычек кошки, которую когда-то имела. Энтони решил, что у той кошки был ужасный характер и она не обладала ни личной притягательностью, ни верным сердцем.

Потом они заснули и проснулись за час до рассвета, и серый дом танцевал в фантомном великолепии перед их заспанными глазами.

В ту осень серый дом принял их с нежностью, опровергавшей его циничную старость. Мешки для стирки, аппетит Глории и склонность Энтони к меланхолии и воображаемой «нервозности» никуда не делись, но были и периоды нежданной безмятежности. Сидя рядом на крыльце, они ждали, когда луна начнет лить потоки серебра на сельские угодья, перескочит через густой лес и расплещет лучистые волны у их ног. В таком свете лицо Глории было насыщенно-белым, навевающим воспоминания, и приложив небольшое усилие, они могли избавиться от шор привычки и обнаружить друг в друге почти такую же совершенную романтику, как в прошедшем июне.

Однажды ночью, когда ее голова покоилась у него на сердце и их сигареты мерцали виляющими кнопками света в куполе темноты на кроватью, она впервые и отрывочно заговорила о мужчинах, которые на короткие моменты льнули к ее красоте.

– Ты часто думаешь о них? – спросил он.

– Лишь иногда, если происходит что-то такое, что напоминает о конкретном мужчине.

– Ты помнишь… их поцелуи?

– Я помню всевозможные вещи… Мужчины отличаются от женщин.

– В чем?

– О, совершенно отличаются, – и это невыразимо. Мужчины, имеющие самую прочную репутацию в том или этом, иногда бывали удивительно непоследовательны со мной. Брутальные мужчины были нежными, ничтожные мужчины были поразительно любящими и преданными, а достойные мужчины занимали позиции, которые были какими угодно, только не достойными.

– Например?

– Ну, был паренек по имени Перси Уолтон из Корнелла, который считался настоящим героем в колледже, великим спортсменом и спас множество людей на пожаре или что-то в этом роде. Но вскоре я обнаружила, что он глуп в довольно опасном смысле.

– В каком?

– Он имел наивное представление о женщине, которая «подходит ему в жены», особое представление, с которым я часто сталкивалась и которое всегда приводило меня в бешенство. Ему была нужна девушка, которая никогда не целовалась, которой нравится шить, сидеть дома и отдавать должное его самомнению. И я готова прозакладывать шляпу на то, что, если он заполучил идиотку, которая будет сидеть дома и обожать его, сейчас он гуляет на стороне с какой-нибудь гораздо более бойкой девицей.

– Мне жаль его жену.

– Я бы не стала ее жалеть. Подумай, какой тупицей она должна быть, если не поняла этого до того, как вышла за него. Он относится к тому типу, для которого идея чтить и уважать женщину состоит в том, чтобы не позволять ей никаких развлечений. Пусть даже с лучшими намерениями, он застрял глубоко в Средневековье.

– Как он относился к тебе?

– Я подхожу к этому. Как я сказала тебе – или не говорила? – он был настоящим красавцем: большие и честные карие глаза и одна из тех улыбок, которые гарантируют, что за ними прячется сердце из чистого золота. Будучи молодой и доверчивой, я полагала, что он обладает некоторым благоразумием, поэтому я пылко целовалась с ним как-то вечером, когда мы ехали с танцев в Хомстеде, что в окрестностях Хот-Спрингс. Помню, это была чудесная неделя, – роскошные деревья раскинулись по всей долине, как зеленая пена, и по утрам в октябре между ними поднимался туман, словно дым от костров, отчего они становились коричневыми…

– Как насчет твоего друга с идеалами? – перебил Энтони.

– Похоже, после того, как он поцеловал меня, то решил, что, наверное, ему будет дозволено немного больше, что меня не нужно «уважать», как всем довольную Беатрису Фэрфакс[216] из его воображения.

– Что он сделал?

– Не много. Я столкнула его с шестнадцатифутовой насыпи, прежде чем он взялся за дело всерьез.

– Он пострадал? – со смехом поинтересовался Энтони.

– Сломал руку и растянул лодыжку. Он разболтал эту историю по всему Хот-Спрингс, а когда его рука зажила, то мужчина по имени Барли, которому я нравилась, подрался с ним и снова сломал ее. Это был жуткий скандал. Он угрожал подать в суд на Барли, который был родом из Джорджии, и люди видели, как Барли покупает пистолет в городе. Но потом, вопреки моей воле, мама утащила меня обратно на север, поэтому я так и не выяснила, чем все закончилось. Хотя однажды я видела Барли в холле отеля «Вандербильт».

Энтони долго и громко смеялся.

– Что за карьера! Наверное, мне следовало прийти в ярость от того, что ты целовала так много мужчин. Но это не так.

Она села в постели.

– Забавно, но эти поцелуи не оставили следа во мне – я имею в виду, ни следа распущенности, – хотя однажды мужчина совершенно серьезно сказал мне, что ему ненавистна мысль обо мне как о публичном стакане для питья.

– Мужественный человек.

– Я лишь рассмеялась и посоветовала думать обо мне как о чаше любви, которая переходит из рук в руки, но тем не менее считается ценной.

– Это почему-то меня не беспокоит, – с другой стороны, конечно, должно беспокоить, если бы ты давала им нечто большее, чем поцелуи. Но я верю, что ты абсолютно не способна на ревность, если не считать уязвленного тщеславия. Почему тебя не беспокоит то, что я делал? Ты бы предпочитала, если бы я был абсолютно невинным?

– Все дело в отпечатке, который может остаться в тебе. Я целовалась потому, что мужчина был хорош собой, или потому, что луна была такой красивой, или даже потому, что я чувствовала себя сентиментальной и слегка тронутой. Но не более того. Ничто из этого не оказало ни малейшего влияния на меня. Но человек помнит; он позволяет воспоминаниям навещать и тревожить себя.

– Ты целовала кого-нибудь так же, как целовала меня?

– Нет, – просто ответила она. – Я уже говорила, что мужчины пробовали… ох, разные вещи. У любой хорошенькой девушки есть такой опыт… Видишь ли, – добавила она, – для меня не имеет значения, сколько женщин у тебя было в прошлом, если речь шла лишь о физическом удовлетворении, но полагаю, я не смогу вынести мысль о том, что ты когда-то долго жил с другой женщиной или даже хотел жениться на какой-то теоретической девушке. Это совсем другое. Тогда ты будешь помнить все мелкие интимные подробности, и они заглушат ту свежесть, которая, в конце концов, и есть самая драгоценная часть любви.

Охваченный восторгом, он привлек ее на подушку рядом с собой.

– О, моя милая, – прошептал он. – Если бы я помнил что-то, кроме твоих дорогих поцелуев.

– Энтони, я слышала, как кто-то говорил, что он хочет пить? – мягко сказала Глория.

Энтони хохотнул и с довольной, немного смущенной улыбкой встал с постели.

– Положи в воду маленький кусочек льда, – добавила она. – Полагаю, это тебя не затруднит?

Глория пользовалась прилагательным «маленький» каждый раз, когда просила оказать ей услугу: из-за этого услуга становилась менее тяжкой. Энтони снова рассмеялся: когда она хотела маленький кубик льда или целый кусок, ему приходилось спускаться на кухню… Ее голос догнал его в коридоре.