– Что это значит? – испуганно спросил он.

Один из карабинеров что-то сказал этим людям, и они смолкли.

Вошли в зал. Присланный консульством потрепанный итальянский адвокат долго совещался о чем-то с судьей. Дик и Коллис ждали, стоя в сторонке. Какой-то владевший английским мужчина повернулся к ним от выходившего на двор окна и объяснил, почему их появление наделало столько шуму. Некий житель Фраскати изнасиловал и убил пятилетнего ребенка, и этим утром его должны были привезти в суд, – толпа приняла Дика за него.

Прошло еще несколько минут, и адвокат уведомил Дика, что тот свободен, – суд счел его наказанным в достаточной мере.

– В достаточной? – воскликнул Дик. – Да за что наказанным-то?

– Пойдемте, – сказал Коллис. – Тут вы ничего не добьетесь.

– Но что я сделал? Всего-навсего подрался с таксистами!

– Полиция заявила, что вы подошли к детективу, притворившись, будто хотите пожать ему руку, и ударили его…

– Вранье! Я предупредил, что ударю его, а что он детектив – не знал.

– Вам лучше уйти, – настоятельно порекомендовал адвокат.

– Пойдемте, – повторил, беря Дика под руку, Коллис. Они начали спускаться по лестнице.

– Я хочу произнести речь! – воскликнул вдруг Дик. – Хочу рассказать этим людям, как насиловал пятилетнюю девочку. Может, я и не то еще…

– Да пойдемте же.

Бэйби и врач ожидали их в такси. Смотреть на нее Дику не хотелось, а врач ему не понравился, строгие манеры этого господина явственно обличали в нем наименее приемлемый тип европейца – католика-моралиста. Дик коротко пересказал свои представления о случившемся, ответа на его рассказ ни у кого не нашлось. В «Квиринале», в номере Дика, врач смыл с него остатки крови и загустевший пот, вправил нос, позаботился о сломанных ребрах и пальцах, обработал мелкие раны и наложил повязку на глаз, пообещав, что все обойдется. Дик попросил дать ему четверть грана морфия, – спать ему не хотелось нисколько, тело переполняла нервная энергия. Морфий усыпил его, врач и Коллис ушли, а Бэйби осталась дожидаться сиделку из английской частной лечебницы. Ночь выдалась тяжелая, но Бэйби была довольна – какими бы прежними заслугами ни мог похвастаться Дик, отныне она обладала моральным превосходством над ним, а оно было не лишним – пригодится, пока от Дика будет хоть какая-то польза.

Фрау Кете Грегоровиус перехватила мужа на дороге, которая вела от клиники к их вилле.

– Как Николь? – мягко спросила она; впрочем, голос ее прервался, показав, что, пока она нагоняла мужа, этот вопрос вертелся у нее на языке.

Франц удивленно взглянул на нее.

– Николь здорова. Почему ты спрашиваешь об этом, дражайшая моя?

– Ты так часто навещаешь ее – вот я и решила, что она больна.

– Поговорим об этом дома.

Кете смиренно согласилась. Единственный рабочий кабинет Франца находился в административном корпусе, в гостиной сидели дети с их домашним учителем, поэтому супруги прошли в спальню.

– Извини меня, Франц, – сказала Кете, не дав мужу открыть рот. – Извини, дорогой, я не имела права задавать этот вопрос. Я знаю свое место и горжусь им. Но у нас с Николь сложились неприязненные отношения.

– Птички в гнезде без раздоров живут! – рявкнул Франц. Впрочем, сообразив, что тон его противоречит сказанному, повторил эту заповедь размеренно и ритмично, как его прежний начальник доктор Домлер, умевший придать значительность и самой избитой банальности. – Птички – в гнезде – без раздоров – живут.

– Я понимаю. Ты не можешь сказать, что мне не хватает вежливости в разговорах с Николь.

– Я могу сказать, что тебе не хватает здравого смысла. Николь – наполовину пациентка, и возможно, останется такой до конца жизни. В отсутствие Дика за нее отвечаю я. – Франц замялся; временами он позволял себе, словно бы в шутку, утаить от Кете ту или иную новость. – Утром пришла телеграмма из Рима. Дик переболел гриппом, завтра выезжает сюда.

Кете, почувствовав облегчение, сменила тон на менее личный, но тему разговора постаралась сохранить:

– По-моему, Николь не так уж и больна, как вам кажется, – она использует болезнь, чтобы вертеть вами. Ей следовало бы податься в кино, как твоей Норме Толмадж, – американка только там счастлива и бывает.

– Ты ревнуешь меня к Норме Толмадж, к женщине с экрана?

– Просто мне не нравятся американцы. Они эгоисты, такие эгоисты!

– А Дик?

– Дик нравится, – признала она. – Он не такой, он думает о других.

…Как и Норма Толмадж, сказал себе Франц. При всей ее красоте, Норма Толмадж вполне может быть достойной, благородной женщиной. Просто ее заставляют играть дурацкие роли; нет, Норма Толмадж – это женщина, знакомство с которой – великая честь.

Впрочем, Кете уже забыла о Норме Толмадж, пылком призраке, испортившем ей один давний вечер, – они тогда возвращались домой из цюрихского кинотеатра.

– …Дик женился на Николь ради денег, – сказала она. – Проявил слабость – ты сам как-то ночью намекал на это.

– Ты становишься злой.

– Мне не следовало так говорить, – согласилась она. – Ты правильно сказал, мы должны жить все вместе, как птицы. Но это бывает не просто, когда Николь ведет себя, как… когда она отступает от меня и даже старается не дышать – как будто я плохо пахну!

И это была чистая правда. Большую часть работы по дому Кете выполняла сама, а одежды у нее было не много. Любая американская продавщица, стирающая каждый вечер две перемены нижнего белья, мигом унюхала бы, подойдя к ней, намек на вчерашний пот – не столько запах, сколько аммиачное напоминание о вечных трудах и распаде. Францу оно представлялось таким же естественным, как густой, темный аромат волос Кете. Исчезни они, ему не хватало бы обоих; а для Николь, сызмала ненавидевшей запах пальцев одевавшей ее няни, оно было оскорблением, которое остается только терпеть.

– А дети, – продолжала Кете, – она не любит, когда ее дети играют с нашими…

Но Франц решил, что с него довольно:

– Попридержи язык, такие разговоры оскорбляют меня профессионально – наша клиника оплачена деньгами Николь. Давай что-нибудь поедим.

Кете понимала, что вспышка ее неблагоразумна, однако последнее замечание Франца напомнило ей о том, что американцы – люди денежные, и неделю спустя она облекла свою неприязнь к Николь в новые слова.

Случай для этого представился после обеда, на который они пригласили Дайверов вслед за возвращением Дика. Едва успел затихнуть звук их шагов по ведшей от дома Грегоровиусов дорожке, как Кете захлопнула дверь и сказала Францу:

– Ты заметил, какой стала кожа у него под глазами? Он распутничал в Риме!

– Полегче, – ответил Франц. – Дик, едва вернувшись, все мне рассказал. Он боксировал, переплывая Атлантику. Американские пассажиры часто так развлекаются.

– И я должна этому верить? – усмехнулась она. – Ему больно шевелить правой рукой, на виске не заживший шрам – видно, что вокруг него выбривали волосы.

Франц этих подробностей не заметил.

– И что же? – поинтересовалась Кете. – По-твоему, такие вещи идут на пользу клинике? И вином от него сегодня разило – уже не в первый после его возвращения раз.

Она понизила голос, желая подчеркнуть важность того, что собиралась сказать:

– Дик больше не производит впечатление серьезного человека.

Поднимавшийся по лестнице Франц только плечами пожал, словно отмахиваясь от ее настырности. А уже в спальне заявил:

– Он безусловно человек и серьезный, и блестящий. Из всех, кто за последние годы получил в Цюрихе степень по невропатологии, Дик был признан самым блестящим – мне таким не стать никогда.

– Стыд и срам!

– Это правда, и стыдно было бы не признавать ее. Когда у меня появляется интересный больной, я обращаюсь к Дику. Его публикации образцовы, спроси в любой библиотеке. Студенты в большинстве своем считают его англичанином, поскольку не верят, что подобная глубина доступна американцу. – Франц тяжело вздохнул и полез под подушку, где лежала его пижама. – Не понимаю, почему ты так взъелась на него, Кете, – я думал, он тебе нравится.