Площадь, на которую глядел его парадный подъезд, была пуста, если не считать старика, собиравшего окурки палкой с острым наконечником. В конце концов Бэйби поймала такси и доехала до консульства, но там никого не было, только три жалкие женщины отшкрябывали ступени лестницы. Втолковать им, что ей нужен домашний адрес консула, Бэйби не удалось, и ее снова окатил прилив тревоги, и она выбежала из консульства и велела таксисту везти ее в тюрьму. Где это, он не знал, но Бэйби смогла при помощи слов semper dritte, dextra и sinestra[130] попасть в примерные окрестности тюрьмы, там она вышла из машины и углубилась в лабиринт показавшихся знакомыми улочек. Впрочем, и улочки, и дома на них были все на одно лицо. Выйдя после очередных бесплодных блужданий на площадь Испании, она увидела вывеску «Американского экспресса» и слово «Американский» согрело ей душу. В одном из окон компании горел свет, Бэйби, перебежав площадь, подергала дверь, та оказалась запертой; часы за ее стеклом показывали семь. И тут она подумала о Коллисе Клэе.

Бэйби вспомнила название его отеля, чинной, обставленной красной плюшевой мебелью виллы напротив «Эксцельсиора». Женщина-портье помогать Бэйби была не расположена – права будить мистера Клэя она не имела, а пропустить к нему мисс Уоррен одну не желала. Но в конце концов, уверовав, что дело идет не об амурах, пошла вместе с ней.

Коллис лежал на кровати голым. В отель он вернулся вчера «под мухой», да ему и сейчас потребовалось какое-то время, чтобы заметить свою наготу. Пришлось искупить ее чрезмерными проявлениями скромности. Он схватил одежду, убежал с ней в ванную комнату, торопливо оделся, бормоча: «Господи! Она, как пить дать, рассмотрела меня во всех подробностях». Они сделали несколько телефонных звонков, выяснили адрес тюрьмы и отправились туда.

Дверь камеры была открыта, Дик, ссутулясь, сидел на стуле караулки. Карабинеры смыли с его лица кровь – далеко не всю, – причесали Дика и в знак примирения нахлобучили ему на голову шляпу.

Бэйби стояла в дверном проеме, дрожа.

– С вами останется мистер Клэй, – сказала она. – А я поеду за консулом и врачом.

– Ладно.

– Главное, сохраняйте спокойствие.

– Ладно.

– Я скоро вернусь.

Она поехала в консульство; времени было уже за восемь, ей разрешили посидеть в приемной. Консул появился около девяти, Бэйби, дошедшая от усталости и сознания собственной беспомощности до грани истерики, повторила ему свой рассказ. Консула услышанное расстроило. Никогда не затевайте драк в чужих городах, посоветовал он Бэйби, впрочем, она поняла – прежде всего ему требуется, чтобы она подождала вне его кабинета, – и с отчаянием прочитала в старых глазах консула стремление принять в случившейся катастрофе участие сколь возможно меньшее. Ожидая, когда он предпримет что-либо, Бэйби потратила несколько минут на звонок доктору, уговорила его посетить Дика. В приемной собралось еще несколько человек, кое-кого из них консул принимал. Прождав полчаса, Бэйби улучила момент, когда кто-то покидал его кабинет, и проскочила туда, не дав секретарше опомниться.

– Это возмутительно! Американца избили до полусмерти, бросили в тюрьму, а вы пальцем о палец ударить не желаете!

– Минуточку, миссис…

– Хватит, я ждала достаточно долго! Вы немедленно едете в тюрьму и вызволяете его!

– Миссис…

– Мы занимаем в Америке видное положение… – губы ее жестко покривились. – Если бы не желание избежать скандала, мы… но я позабочусь, чтобы о вашем безразличии сообщили куда следует. Да будь мой зять гражданином Британии, он получил бы свободу еще три часа назад, а вас заботят не столько ваши обязанности, сколько отношения с полицией.

– Миссис…

– Вы надеваете шляпу и немедленно едете со мной!

Упоминание о шляпе напугало старика, он принялся суетливо протирать очки, копаться в бумагах на столе. Не помогло: перед ним возвышалась негодующая Женщина Америки; куда ему было противиться иррациональной, все сметающей на своем пути силе, которая уже сломала моральный хребет целого народа и обратила целый континент в детские ясли. И старик позвонил, попросил прислать к нему вице-консула, – Бэйби одержала победу.

Дик грелся в лучах солнца, обильно вливавшихся в окно караульного помещения. С ним были Коллис и двое карабинеров, все ждали продолжения событий. Полуслепой глаз Дика смутно различал карабинеров: тосканские крестьяне с коротковатой верхней губой, трудно было связать их с жестокостями прошлой ночи. И он попросил одного из них сбегать за пивом.

От пива голова Дика прояснилась, а весь ночной эпизод мгновенно окрасился в тона сардонического юмора. У Коллиса невесть почему сложилось впечатление, что к случившемуся имеет какое-то касательство девушка-англичанка, однако Дик был уверен – она исчезла задолго до его ссоры с таксистами. Вообще же Коллису по-прежнему не давало покоя то, что мисс Уоррен увидела его голым.

Ярость Дика понемногу улеглась, теперь он чувствовал себя преступником, причем абсолютно невменяемым. Происшедшее с ним было настолько ужасным, что все лишилось смысла, во всяком случае, до времени, когда он, Дик, сумеет изгнать его из памяти, а поскольку это было маловероятно, положение оставалось безнадежным. Отныне он будет совсем другим человеком, и в нынешнем его саднящем состоянии Дика обуревали причудливые предчувствия насчет того, каким именно. Все выглядело так, точно с ним расправилась какая-то безликая стихийная сила. Ни один зрелый человек арийской расы не способен остаться, испытав унижение, в выигрыше; простив, он обратит унижение в часть своей жизни, отождествит себя с тем, что его унизило, – исход в данном случае невозможный.

Коллис заговорил о том, как можно было бы поквитаться с полицией, но Дик лишь молча покачал головой. В караулку вошел лейтенант карабинеров, такой отглаженный, начищенный и энергичный, что хватило бы и на троих; карабинеры вскочили и замерли по стойке «смирно». Лейтенант мигом сцапал пустую пивную бутылку и окатил подчиненных потоком брани. Подняв таким образом свое настроение, он первым делом приказал убрать пивную бутылку из помещения. Дик взглянул на Коллиса, оба усмехнулись.

Появился вице-консул, замученный работой молодой человек по фамилии Суонсон, и все отправились в суд. Коллис и Суонсон шли по сторонам от Дика, двое карабинеров поспешали сзади. В утреннем воздухе висела желтоватая дымка; на площадях и под аркадами толпились люди. Дик, сдвинувший шляпу пониже на лоб, шел быстро, задавая шаг остальным, и в конце концов один из коротконогих карабинеров побежал вровень с ним, протестуя. Суонсон успокоил его.

– Осрамил я вас, верно? – жизнерадостно поинтересовался Дик.

– С итальянцами лучше не связываться, они и убить могут, – смущенно ответил Суонсон. – Для первого раза они вас, скорее всего, отпустят, но будь вы итальянцем, получили бы пару месяцев тюрьмы. И моргнуть не успели бы!

– Вы сами-то в тюрьме сидели?

Суонсон усмехнулся.

– А он мне нравится, – сообщил Клэю Дик. – Весьма приятный молодой человек и превосходные советы дает, но, ручаться готов, сидел в тюрьме. И скорее всего, не одну неделю.

Суонсон засмеялся.

– Я хотел сказать, что вам следует быть осторожным. Вы и не знаете, что это за публика.

– О, теперь-то знаю, – сердито выпалил Дик. – Это проклятые богом вонючки.

Он обернулся к карабинерам:

– Вы поняли?

– Я оставлю вас здесь, – поспешил сказать Суонсон. – Так мы договорились с вашей свояченицей. Наш адвокат встретит вас в зале суда, наверху. Будьте поосторожнее.

– Всего хорошего, – Дик благовоспитанно пожал ему руку. – Большое вам спасибо. Чует мое сердце, вас ждет большое будущее…

Суонсон улыбнулся и поспешил уйти, на ходу возвращая лицу официальное неодобрительное выражение.

Они вступили во внутренний, мощенный плитами двор, по четырем стенам которого шли вверх, в залы суда, наружные лестницы. Пока они пересекали его, орава толпившихся во дворе бездельников провожала их шипением, воем, свистом, криками гнева и презрения. Дик заозирался по сторонам.