Она накинула кимоно, открыла дверь, сонно уставилась на портье.

– Ваш друг по имени Дивер попал в беду. У него вышли неприятности с полицией, и она посадила его в тюрьму. Он прислал такси, чтобы сказать, водитель говорит, что ему обещаны двести лир, – портье осторожно помолчал, ожидая утверждения этого расхода. – Водитель говорит, у мистера Дивера страшные неприятности. Он подрался с полицией, его ужасно избили.

– Я сейчас спущусь.

Оделась она под аккомпанемент беспокойных ударов сердца и через десять минут вышла из лифта в темный вестибюль. Доставивший сообщение шофер уже укатил; ночной портье подозвал, выйдя на улицу, другую машину, объяснил водителю, как найти полицейский участок. Пока они ехали туда, за окнами машины стала подниматься, редея, тьма и неустойчивое равновесие между ночью и днем странно раздражило нервы не до конца проснувшейся Бэйби. Она устремилась в погоню за днем и время от времени нагоняла его на широких авеню, однако чем бы ни было то, что отталкивало день от земли в небо, оно не унималось ни на миг, – несколько нетерпеливых порывов ветра, и свет снова начинал расползаться. Такси проскочило мимо шумливого фонтана, который расплескивал по земле обширную тень, свернуло в проулок до того кривой, что домам приходилось коробиться и гнуться, чтобы следовать за ним, попрыгало, громыхая, по булыжникам и рывком встало у пары ярких караульных будок, прислоненных к сырой зеленой стене. И тут же из фиолетовой мглы арочного прохода полетел громкий, срывающийся на визг голос Дика:

– Есть здесь англичане? Американцы? Англичане есть? Есть кто-нибудь… о господи! Мерзкие макаронники!

Голос сменился глухими ударами в дверь. Потом вернулся снова:

– Есть здесь американцы? Англичане?

Она побежала проходом на голос, вылетела во двор, крутнулась в мгновенном замешательстве на месте и увидела маленькое караульное помещение, из которого и неслись крики. Двое карабинеров вскочили на ноги, но Бэйби метнулась мимо них к двери камеры.

– Дик! – позвала она. – Что с вами?

– Они выбили мне глаз, – закричал он. – Надели на меня наручники и били, растреклятые…

Бэйби круто повернулась к карабинерам.

– Что вы с ним сделали? – прошептала она с такой силой, что те отшатнулись, испуганные собирающейся грозой ее гнева.

– Non capisco inglese[128].

Она осыпала их французскими ругательствами; бурная, полная уверенности в себе ярость Бэйби затопила караулку, и карабинеры начали ежиться и подергиваться, пытаясь выбраться из-под покровов позора, которыми она их облекала.

– Сделайте же что-нибудь! Сделайте!

– Мы ничего не можем без приказа.

– Bene. Bay-nay! Bene![129]

Бэйби еще раз опалила их яростью взглядом, и карабинеры залепетали какие-то извинения, переглядываясь, с ужасом понимая: где-то все они дали маху. Бэйби снова подошла к двери камеры, припала к ней, почти лаская, как будто дверь могла наделить Дика ощущением ее присутствия и силы, и прокричала:

– Я еду в посольство, скоро вернусь.

И, бросив на карабинеров последний, полный бесконечной угрозы взгляд, выбежала во двор.

У американского посольства таксист потребовал, чтобы она расплатилась. Было еще темно, когда Бэйби взбежала по ступенькам крыльца и надавила на кнопку звонка. Давить пришлось трижды, лишь после этого сонный швейцар-англичанин открыл перед ней дверь.

– Мне нужно увидеть кого-нибудь, – сказала Бэйби. – Все равно кого, но немедленно.

– Все спят, мадам. У нас до девяти закрыто.

Она нетерпеливо отмахнулась от его слов.

– Это важно. Человек… американец страшно избит. Сидит в итальянской тюрьме.

– Так спят же все. В девять часов…

– Я не могу ждать. Ему выбили глаз – моему зятю, из тюрьмы его не выпускают. Мне необходимо с кем-то поговорить – вы что, не понимаете? У вас не все дома? Или вы идиот – только и можете, что стоять здесь с глупой рожей?

– Я не могу ничего для вас сделать, мадам.

– Так разбудите кого-нибудь! – Бэйби схватила его за плечи, изо всех сил потрясла. – Вопрос жизни и смерти. Если вы не разбудите кого-то, наживете жуткие неприятности…

– Будьте любезны, мадам, уберите руки.

С лестницы за спиной швейцара донесся усталый, явно принадлежавший выпускнику Гротонской школы голос:

– В чем дело?

Швейцар с облегчением ответил:

– Тут леди, сэр, и она меня трясет.

Он отступил назад, чтобы все рассказать, и Бэйби проскользнула в вестибюль. Вверху лестницы стоял вырванный из объятий сна совершенно удивительный молодой человек в белом, узорчатом персидском халате. Лицо его было чудовищно и ненатурально розовым, живым и мертвым одновременно, а верхнюю губу украшало нечто, сильно похожее на кляп. Увидев Бэйби, он тоже отступил, укрыв голову в тени.

– В чем дело? – снова спросил он.

Бэйби рассказала ему, в чем дело, при этом возбуждение бросило ее к подножию лестницы. Рассказывая, она поняла, что кляп – это на самом деле наусник, а лицо молодого человека покрыто кольд-кремом, впрочем, и эти пустяковые факты преспокойно укладывались в рамки ночного кошмара. Необходимо, горячо воскликнула она под конец рассказа, чтобы он поехал с ней в тюрьму и освободил Дика.

– Неприятная история, – сказал молодой человек.

– Да, – умиротворяюще согласилась она. – Да?

– Драка с полицией, – в голосе его появилась нотка личной обиды, – боюсь, до девяти утра ничего предпринять не удастся.

– До девяти утра? – ошеломленно переспросила Бэйби. – Но вы же наверняка можете что-то сделать! Поехать со мной в тюрьму, потребовать, чтобы его больше не били.

– Нам не дозволено лезть в такие дела. Ими ведает консульство. А оно откроется только в девять.

Его лицо, обездвиженное кремом и повязкой и оттого казавшееся совершенно бесстрастным, разозлило Бэйби.

– Я не могу ждать до девяти. Зять сказал, что ему выбили глаз, – его изувечили! Я должна забрать его оттуда. Найти врача. – Она махнула рукой на сдержанность и, говоря это, сердито заплакала, понимая, что молодого человека способно пронять скорее смятение ее, чем слова. – Сделайте что-нибудь. Вы же обязаны защищать попавших в беду американских граждан.

Однако молодой человек, уроженец Восточного побережья, оказался ей не по зубам. Поняв, что Бэйби не понимает его положения, он терпеливо покачал головой, потуже запахнул персидский халат и спустился на несколько ступенек.

– Запишите для леди адрес консульства, – приказал он швейцару, – найдите адрес и телефон доктора Голаццо и запишите их тоже.

Он повернулся к Бэйби, теперь на лице его обозначилось выражение выведенного из себя Христа.

– Дорогая леди, здешний дипломатический корпус представляет правительство Соединенных Штатов при правительстве Италии. К защите наших граждан, если только на сей счет не поступает специальное распоряжение Государственного департамента, мы никакого отношения не имеем. Ваш зять нарушил закон этой страны и попал в тюрьму – точно так же, как итальянец мог попасть в тюрьму Нью-Йорка. Освободить его вправе только итальянский суд, и если на вашего зятя заведут дело, вы сможете получить помощь и поддержку консульства, которое как раз и создано для защиты прав граждан Америки. Но консульство раньше девяти не откроется. Будь он даже моим родным братом, я не смог бы сделать ничего…

– Но позвонить в консульство вы можете? – спросила, не дав ему договорить, Бэйби.

– Нет, мы не можем вмешиваться в их дела. Когда в девять часов там появится консул…

– В таком случае дайте мне его домашний адрес.

Короткая пауза, затем молодой человек снова покачал головой. Он принял от швейцара листок с адресами, вручил его Бэйби.

– А теперь, прошу меня простить.

Он проводил ее до двери: на миг фиалковый свет зари пал на его розовую маску, на полотняный чехольчик усов, а затем Бэйби осталась на крыльце одна. В посольстве она провела десять минут.