Слова эти растревожили Розмари – пусть Дайверы и не имели, по ее представлениям, ни малейшего отношения к обществу, в котором подобный факт (если это был факт) мог иметь какое-либо значение, – они все же свидетельствовали о враждебном, созданным кем-то общественном мнении. «Его уже ни в одном приличном доме не принимают». Воображению Розмари представился Дик, который, поднявшись на крыльцо некоего особняка, предъявляет свою визитную карточку и слышит от швейцара: «Вас больше пускать не велено», и после бредет по улице лишь для того, чтобы выслушивать то же самое от несчетных швейцаров несчетных послов, министров, Chargés d’Affaires[149]…

А Николь между тем думала о том, как бы ей убраться отсюда. Она понимала, что сейчас уязвленный Дик оживится и попытается очаровать Розмари, увлечь ее внимание. И разумеется, он тут же сказал, желая ослабить произведенное им неприятное впечатление:

– Мэри молодец – она умело распорядилась своей жизнью. Но так трудно продолжать любить человека, который тебя больше не любит.

А Розмари, мигом усвоив его настроение, склонилась к Дику и заворковала:

– О, вы такой славный, не могу представить себе того, кто не простил бы вам чего угодно, как бы вы с ним ни обошлись, – и почувствовав, что она, пожалуй, переусердствовала, да еще и посягнула на права Николь, опустила взгляд на песок между ними: – Я хотела спросить у вас обоих, что вы думаете о моих последних картинах, – если вы их видели.

Николь не ответила, она видела одну, но сразу же и думать о ней забыла.

– Всего за минуту на ваш вопрос не ответить, – сказал Дик. – Вот, предположим, Николь говорит вам: Ланье заболел. Как вы себя поведете, услышав об этом? Как поведет себя любой человек? Он начнет играть – лицом, интонациями, словами – лицо изобразит печаль, голос – потрясение, слова – сочувствие.

– Да… верно.

– В театре не так. В театре лучшие актеры приобретают славу, пародируя общепринятые эмоциональные реакции – страх, любовь, сочувствие.

– Понимаю, – сказала Розмари, хоть на деле и не поняла.

Николь, уже утратившая нить его рассуждений, обозлилась еще сильнее. Дик продолжал:

– Подлинность реакций – вот опасность, которая подстерегает актрису. Предположим, опять-таки, что кто-то говорит вам: «Ваш любовник погиб». В жизни вы, услышав это, возможно, сломаетесь. Однако на сцене вы должны вести за собой зрителей, а уж «реагировать» следует им самим. Во-первых, у актрисы имеются реплики, которые она обязана произносить, во-вторых, ей необходимо приковать внимание публики к себе, а не к убитому китайцу или кем он там был. Значит, ей нужно проделать нечто неожиданное. Если публика считает ее персонажа женщиной жесткой, она должна проявить мягкость, если мягкой – жесткость. Выйти за рамки роли, понимаете?

– Не совсем, – призналась Розмари. – Что значит – выйти за рамки?

– Нужно делать то, чего от вас не ожидают, манипулировать аудиторией, заставляя ее переключиться с объективного факта на вас. И только после этого снова вернуться в прежние рамки.

Николь решила, что сыта по горло. Она стремительно встала, даже не попытавшись скрыть досаду. Розмари, уже несколько минут наполовину осознававшая ее, примирительно обратилась к Топси:

– Тебе не хотелось бы, когда ты вырастешь, стать актрисой? Мне кажется, у тебя получилось бы.

Николь, наставив на нее суровый взгляд, медленно и раздельно объявила голосом своего деда:

– Вкладывать такие мысли в головы чужих детей абсолютно непозволительно. Не забывайте, у нас могут иметься совсем другие планы на ее счет. – Она резко повернулась к Дику. – Я возьму машину и поеду домой. А за тобой и детьми пришлю Мишель.

– Ты уже несколько месяцев как за рулем не сидела, – возразил он.

– Ничего, водить я не разучилась.

И Николь, даже не взглянув на Розмари, чье лицо выражало бурную «реакцию» на ее поведение, вышла из-под зонта.

Пока она переодевалась в кабинке, лицо ее оставалось твердым, как металлическая плита. Но стоило ей выехать на дорогу, накрытую сводом сосновых ветвей, и увидеть белку, летевшую с одной из них на другую, колыхание хвои под ветром, птицу, разрезавшую воздух вдали, солнечные лучи меж стволами, как голоса пляжников стихли за ее спиной и все переменилось, – Николь ощутила покой, счастье, свою новизну; мысли ее стали ясными, как звон хороших колоколов, она почувствовала себя излеченной, и излеченной по-новому. Душа ее начала раскрываться, как большая, сочная роза, выбираясь из лабиринтов, по которым блуждала годами. Пляж показался Николь ненавистным, да и другие места, в которых она изображала планету, вращавшуюся вокруг Солнца по имени Дик, тоже.

«Ну вот, все почти завершилось, – думала она. – Теперь я смогу обойтись без его поддержки». И как счастливый ребенок, ожидающий скорого окончания детства, знающий, что так все и было задумано Диком, она, приехав домой, улеглась на кровать и написала Томми Барбану в Ниццу короткое, призывное письмо.

Да, но то было днем, а к вечеру нервная энергия Николь пошла, как это водится, на убыль, душевный подъем спал, воображение притупилось. Она снова испугалась того, что было у Дика на уме, снова почувствовала, что за его теперешним поведением стоит некий план, а планов его Николь боялась – слишком уж хорошо они срабатывали, отличаясь исчерпывающей логичностью, усвоить которую она не могла. Николь привыкла уже, что обо всем думает он, и даже в отсутствие Дика каждым ее поступком автоматически правили его предпочтения, теперь же ей следовало противопоставить свои намерения намерениям мужа, а этого она не умела. Но думать было необходимо, она уже точно знала дверь, которая открывалась в страшный фантастический мир, знала, где начинается путь к избавлению, которое никаким избавлением не было, и знала, что величайшим грехом для нее стал бы – и ныне, и в будущем – самообман. Урок оказался долгим, однако Николь его усвоила. Либо думаешь ты, либо другим приходится думать за тебя, отнимая у тебя силы, извращая и переиначивая твои естественные наклонности, переделывая и выхолащивая тебя.

Они спокойно поужинали, Дик, весело разговаривая с детьми в сумеречной комнате, выпил много пива. Потом он сел за рояль, сыграл несколько песен Шуберта и джазовые, недавно присланные из Америки. Николь, стоя за его плечом, подпевала своим хрипловатым, сочным контральто.

– Мне эта не по душе, – сказал Дик и попытался перевернуть страницу.

– Ох, поиграй еще! – воскликнула Николь. – Что же мне, до скончания лет прятаться от слова «отец»?

После они посидели с детьми на плоской крыше, любуясь фейерверками, которые далеко внизу, на берегу, запускались далеко отстоящими одно от другого казино. Оба чувствовали одиночество и печаль оттого, что в сердцах их не осталось места друг для друга.

Наутро Николь поехала за покупками в Канны, а вернувшись, нашла записку от Дика, – он взял ту машину, что поменьше, и на несколько дней уехал в Прованс. Николь еще не дочитала ее, а уже затрезвонил телефон – Томми Барбан звонил из Монте-Карло: он получил письмо и ехал к ней. Она говорила какие-то радушные слова и чувствовала, как трубка возвращает ей тепло ее губ.

Она омылась, умастила и припудрила тело, сминая пальцами ног большое купальное полотенце. Внимательно изучила обозначившиеся на ляжках микроскопические морщинки, гадая при этом, как скоро изящное стройное здание ее тела начнет раздаваться вширь, тяготея к земле. Лет через шесть, но пока я все же гожусь в дело, – строго говоря, гожусь лучше всех, кого знаю.