Она не преувеличивала. Единственное физическое различие между Николь нынешней и Николь пятилетней давности состояло всего-навсего в том, что она не была больше юной девушкой. Но была в достаточной мере одержима новомодным преклонением перед юностью, кинематографическими картинами, в которых так и мельтешат лица девочек-подростков, исподволь уверяя нас, что именно они вершат все труды этого мира, что в них скрыта вся его мудрость – и потому завидовала молодости.
Впервые за многие годы она облачилась в длинное, до щиколок, платье, набожно перекрестилась флакончиком «Шанель № 16». К часу дня, когда приехал Томми, она больше всего походила на самый ухоженный из садов мира.
Как приятно вновь получить все это, почувствовать, что тебя обожают, притвориться, что в тебе скрыта тайна! Она потеряла два огромных заносчивых года девичьей жизни – и ныне, казалось ей, наверстывала их. С Томми она поздоровалась так, словно он был одним из многих мужчин, павших к ее ногам, и, направляясь садом к рыночному зонту, шла впереди него, а не рядом. Привлекательные женщины девятнадцати и двадцати девяти лет схожи в их беззаботной самоуверенности; впрочем, на третьем десятке лет требования, которые предъявляет к женщине ее лоно, уже не позволяют ей видеть в себе центр всего сущего. Первые пребывают в возрасте невинности, их можно сравнить с юным кадетом, вторых же – с бойцом, гордо уходящим с поля выигранной битвы.
Впрочем, если девушка девятнадцати лет почерпывает уверенность в избытке внимания к ней, то женщина двадцатидевятилетняя питается материями более тонкими. Жаждущая, она выбирает аперитивы с бо2льшим разумением, удовлетворенная, смакует, точно икру, свое потенциальное могущество. Не предвидя, по счастью, того, что в дальнейшие годы прозорливость ее начнет замутняться паникой, страхом остановки и страхом продолжения. Однако достигая и девятнадцати, и двадцати девяти, женщина совершенно уверена, что никакие страсти-мордасти ее за ближайшим поворотом не поджидают.
Какие-либо невнятно одухотворенные романтические отношения Николь не интересовали, – она желала завести «роман», желала перемен. Она понимала, думая на манер Дика, что на поверхностный взгляд ее затея пошловата, – потакать своим прихотям, не испытывая никаких чувств, означало – подвергать опасности всех своих близких. С другой же стороны, в своем теперешнем положении она винила Дика и искренне полагала, что такой опыт может стать для нее целительным. Все это лето Николь раззуживали наблюдения за людьми, которые делали в точности то, что хотели, и никакого наказания не несли – более того, несмотря на намерение себе больше не лгать, она предпочитала думать, что просто нащупывает свой путь и в любую минуту может пойти на попятную…
Они вступили в легкую тень, и Томми поймал Николь затянутыми в белую парусину руками, развернул и притянул к себе, чтобы заглянуть ей в глаза.
– Не шевелитесь, – сказала она. – Отныне я буду подолгу разглядывать вас.
От волос его исходил какой-то легкий аромат, белая одежда чуть слышно пахла мылом. Губы Николь были плотно сжаты, она не улыбалась, оба просто смотрели друг другу в лицо.
– Ну как, нравится вам то, что вы видите? – промурлыкала она.
– Parle français.
– Хорошо, – и она повторила вопрос по-французски: – Нравится вам то, что вы видите?
Томми притянул ее еще ближе.
– Мне нравится все, что я в вас вижу. – Он помолчал. – Я думал, что знаю ваше лицо, но, похоже, что-то я в нем проглядел. Когда вы успели обзавестись этим непорочно-жуликоватым взглядом?
Она вырвалась из его рук, возмущенная и разгневанная, и воскликнула по-английски:
– Так вот для чего вам потребовался французский? – Но, увидев приближавшегося с хересом дворецкого, понизила голос: – Чтобы оскорблять меня с еще большей верностью?
И Николь в один мах плюхнулась маленькими ягодицами на серебряную парчу мягкого кресла.
– У меня нет с собой зеркала, – сказала она снова по-французски, но резко, – однако, если мои глаза изменились, так лишь потому, что я выздоровела. А выздоровев, возможно, снова стала прежней, думаю, мой дед был жуликом, и я это качество унаследовала, только и всего. Такое объяснение удовлетворяет ваш логический разум?
Похоже, Томми не очень хорошо понимал, о чем она говорит.
– А где Дик – он появится к ленчу?
Уразумев, что сказанному им о ее взгляде Томми придает значение относительно малое, Николь рассмеялась и решила о нем забыть.
– Дик путешествует, – сказала она. – Тут объявилась Розмари Хойт, и либо они сейчас вместе, либо она разогорчила его настолько, что ему захотелось уехать, чтобы одиноко мечтать о ней.
– Знаете, вы все-таки сложная женщина.
– О нет, – торопливо заверила она. – На самом деле, нет… я всего лишь… во мне всего лишь живет целая куча простых людей.
Мариус принес дыню и ведерко со льдом. Николь, в голове которой все же застряли слова о жуликоватом взгляде, молчала, она получила от Томми крепкий орешек, а ведь он мог бы расколоть его сам и скармливать ей частями.
– Почему они не оставили вас в естественном вашем состоянии? – наконец спросил Томми. – Вы же самый яркий человек, какого я знаю.
Она не ответила.
– Уж это мне вечное желание укрощать женщин! – презрительно фыркнул он.
– В любом обществе существуют определенные… – она почувствовала, как призрак Дика толкает ее под локоть, и умолкла, а Томми продолжил:
– Мне много раз приходилось силком приводить в порядок мужчин, но я не рискнул бы проделать это и с вдвое меньшим числом женщин. А такое «доброе» тиранство – кому оно пошло на пользу? – вам, ему, кому-то еще?
Сердце Николь встрепенулось и упало, она вспомнила, чем обязана Дику.
– Наверное, у меня…
– У вас слишком много денег, – перебил ее Томми. – В этом-то вся и соль. И Дику нечего им противопоставить.
Дворецкий пришел за остатками дыни, Николь помолчала, размышляя.
– Как по-вашему, что мне делать?
Впервые за десять лет она отдавалась во власть другому человеку, не мужу. Все, что скажет сейчас Томми, останется в ней навсегда.
Они пили вино, и легкий ветерок трепал сосновые иглы, и сластолюбивое послеполуденное солнце осыпало слепящими крапинами клетчатую скатерть стола. Томми зашел за спину Николь, провел руками по ее рукам, сжал ее ладони. Щеки их соприкоснулись, а следом и губы, и у нее перехватило дыхание – наполовину от страстного желания, наполовину от изумления перед его неожиданной силой…
– Может быть, отправишь куда-нибудь до вечера гувернантку с детьми?
– У них урок музыки. Да я и не хочу оставаться здесь.
– Поцелуй меня еще раз.
Чуть позже, в шедшей к Ницце машине, Николь думала: «Значит, у меня непорочно-жуликоватый взгляд, вот оно как? Ну и хорошо, нормальный жулик лучше сумасшедшего пуританина».
Эти слова Томми словно снимали с нее любую вину и ответственность, и Николь с упоительной дрожью думала о себе новой. Впереди маячили новые ландшафты, населенные людьми, ни одному из которых она не обязана подчиняться и ни одного любить. Она глотнула воздуха, изогнулась, втянула голову в плечи и повернулась к Томми.
– А нам обязательно ехать так далеко – в твой отель в Монте-Карло?
Томми резко, так что взвизгнули покрышки, затормозил.
– Нет! – ответил он. – И Боже ты мой, я никогда еще не был так счастлив, как в эту минуту.
Они проехали через Ниццу, затем дорога пошла, следуя синим изгибам моря, немного вверх. Вскоре Томми круто свернул вниз, к берегу, машина выскочила на туповатый мыс и остановилась за маленьким приморским отелем.
Реальность его на миг испугала Николь. У отельной стойки какой-то американец вел с портье нескончаемое, судя по всему, препирательство касательно обменного курса. Пока Томми заполнял полицейские бланки, в которых указал свое настоящее имя и поддельное – Николь, она прохаживалась по вестибюлю, наружно спокойная, но жалкая внутренне. Они получили обычный для Средиземноморья номер: почти аскетичный, почти чистый, заслоненный ставнями от сверкавшего за окнами моря. Простейшие удовольствия – в простейших условиях. Томми заказал два коньяка, и когда дверь за слугой закрылась, сел в кресло, смуглый, покрытый шрамами, красивый, с приподнятыми дугами бровей – воинственный Пак, старательный Сатана.
