– Приветствую вас, доктор Дайвер!

Только по причине присутствия Розмари в отеле Дик и смог мгновенно узнать Коллиса Клэя. Прежняя самоуверенность так и осталась при этом молодом человеке, а к ней прибавились непонятным образом раздавшиеся челюсти и общее выражение преуспевания на лице.

– Вы знаете, что Розмари здесь? – спросил Коллис.

– Да, я столкнулся с ней в вестибюле.

– Я был во Флоренции, услышал, что она в Риме, и на прошлой неделе приехал сюда. Мамину дочку теперь и не узнать. – Он тут же понял, что сморозил нечто неуместное, и поспешил поправиться: – Я хотел сказать, ее так усердно воспитывали, а теперь она набралась опыта… – ну, вы меня понимаете. Можете мне поверить, римляне за ней табунами ходят! И какие!

– Вы что-то изучали во Флоренции?

– Я? А, ну да, архитектуру. В воскресенье поеду обратно – задержался здесь, чтобы скачки посмотреть.

Дик не без труда отговорил Коллиса от того, чтобы добавить стоимость выпитого им джина к счету, который молодому человеку открыли в баре.

Выйдя из лифта, Дик пошел по сделавшему несколько поворотов коридору и наконец оказался в длинном его отрезке и услышал далекий голос за освещенной снутри дверью. Розмари была в черной пижамной паре; столик с завтраком еще оставался в номере; она пила кофе.

– Ты все так же красива, – сказал Дик. – И даже похорошела немного.

– Хочешь кофе, юноша?

– Прости, что был столь непрезентабелен утром.

– Да выглядел ты не очень, но сейчас все в порядке? Так хочешь кофе?

– Нет, спасибо.

– Ты снова элегантен, а утром я даже испугалась слегка. В следующем месяце приедет мама, если, конечно, наша группа останется здесь. Она все время спрашивает, не видела ли я тебя, как будто думает, что мы живем в соседних домах. Мама всегда любила тебя – всегда считала, что мне следует поддерживать знакомство с тобой.

– Приятно, что она все еще помнит меня.

– Конечно, помнит, – заверила его Розмари. – Еще как.

– Я видел тебя в нескольких фильмах, – сказал Дик. – А однажды устроил себе личный просмотр «Папенькиной дочки».

– В нынешней картине у меня хорошая роль, – если ее не вырежут.

Она прошлась по номеру за спиной Дика, мимоходом коснувшись его плеча. Попросила по телефону, чтобы забрали столик, и устроилась в большом кресле.

– Я была девочкой, когда встретила тебя, Дик. Теперь я женщина.

– Расскажи мне о твоей жизни, все-все.

– Как там Николь – и Ланье, и Топси?

– У них все хорошо. Они часто вспоминают тебя…

Зазвонил телефон. Пока она разговаривала, Дик повертел в руках два романа – один Эдны Фербер[115], другой Альберта Мак-Киско. Пришел официант, увез столик; лишенная его присутствия Розмари в ее черной пижаме стала казаться Дику более одинокой.

– …у меня гость… Нет, не очень хорошо. Мне придется поехать к костюмеру, на примерку, это надолго… Нет, сейчас нет…

В отсутствие столика Розмари как будто почувствовала себя свободнее, она улыбнулась Дику – так, точно им обоим удалось отделаться от всех забот на свете и теперь они мирно нежатся в своем собственном раю…

– Ладно, с этим покончено, – сказала она. – Понимаешь ли ты, что весь последний час я готовилась к встрече с тобой?

Телефон зазвонил снова. Дик встал, чтобы перенести шляпу с кровати на багажный столик, и Розмари испуганно прикрыла трубку ладонью:

– Ты ведь не уходишь?

– Нет.

Когда она положила трубку, Дик сказал, словно пытаясь удержать то, что от них уходило:

– Я теперь стараюсь не заводить разговоров, которые не дают никакой пищи для ума.

– Я тоже, – согласилась Розмари. – Тот, с кем я сейчас разговаривала, знал когда-то мою троюродную сестру. Представляешь, звонить человеку по такой причине!

Она выключила несколько ламп – для любви, надо думать. Для чего же еще лишать его возможности видеть ее? Дик посылал ей свои слова, как письма, – так, точно, покидая его, они достигают Розмари не сразу.

– Очень трудно сидеть совсем рядом с тобой и не целовать тебя.

Оба встали, сошлись в середине комнаты и поцеловались, страстно. Розмари прижалась к нему, а затем вернулась в кресло.

Не могло же все ограничиться приятной беседой в номере отеля. Либо вперед, либо назад; и когда опять зазвонил телефон, Дик перешел в спальню и, раскрыв роман Альберта Мак-Киско, прилег на кровать. Вскоре к нему пришла Розмари, присела рядом.

– У тебя самые длинные ресницы на свете, – сообщила она.

– Мы возвращаемся на бал первокурсников. Среди нас присутствует мисс Розмари Хойт, знаток и ценительница ресниц…

Она поцеловала Дика, и он притянул ее на кровать, они лежали бок о бок и целовались, пока хватало дыхания. Ее дыхание было юным, нетерпеливым, возбуждающим. Губы Розмари слегка потрескались, но остались мягкими в уголках рта.

Когда от обоих только и осталось что руки, ноги, одежда, вздувшиеся мышцы на спине и плечах Дика, ее напрягшиеся горло и грудь, она прошептала:

– Нет, не сейчас – тут нужна постепенность.

Дик послушно загнал свою страсть в дальний угол сознания, но приподнял хрупкое тело Розмари – так, что оно оказалось в половине фута над ним, и легко сказал:

– Милая, это не так уж и важно.

Ее лицо, на которое он смотрел теперь снизу вверх, изменилось, в нем проступил вечный лунный свет.

– Если ты станешь моим, это будет лишь торжеством справедливости, – сказала она и, вывернувшись из его рук, подошла к зеркалу, взбила пальцами растрепавшиеся волосы. А после пододвинула к кровати кресло, села, погладила Дика по щеке.

– Расскажи о себе всю правду, – попросил он.

– Я всегда лишь ее и рассказываю.

– Пожалуй, но только одна твоя правда не сходится с другой.

Оба рассмеялись, однако Дик не отступал.

– Скажи, ты и вправду девственница?

– Не-е-ет! – пропела она. – Я переспала с шестьюстами сорока мужчинами, – если тебя устроит такой ответ.

– Меня это не касается.

– Я нужна тебе как объект психологического исследования?

– Считая тебя совершенно нормальной женщиной двадцати двух лет, живущей в тысяча девятьсот двадцать восьмом году, я полагаю, что разок-другой ты попытала счастья в любви.

– Попытки были… неудачными, – сказала она.

Поверить ей Дик не мог. Как не мог и понять, намеренно ли она отгораживается от него непроходимым барьером или делает это для того, чтобы ее последующая капитуляция стала более значимой.

– Давай погуляем по Пинчо[116], – предложил он.

Дик встал, встряхнулся, поправил одежду, разгладил волосы. Драгоценный миг пришел и ушел. В течение трех лет он был идеалом, по которому Розмари оценивала других мужчин, – естественно, его фигура приобрела в ее глазах размеры героические. Она не хотела, чтобы Дик походил на других мужчин, но требовала от него слишком многого, – как будто он намеревался отнять у нее часть ее самой и унести с собой в кармане.

Прогуливаясь с ним по дерну между херувимами и философами, фавнами и фонтанчиками, она взяла Дика под руку, поерзала так и этак, устраиваясь поправильнее, как будто навсегда. Подобрала с земли веточку, переломила ее, но весенних соков в ней не обнаружила. И вдруг, увидев в лице Дика что-то желанное ей, поднесла его руку в перчатке к губам и поцеловала. А потом стала по-детски подпрыгивать, шагая с ним рядом, пока он не улыбнулся, и она рассмеялась, и обоим стало хорошо.

– Я не смогу никуда пойти с тобой вечером, милый, потому что давно пообещала одним людям провести его с ними. Но если поднимешься завтра пораньше, я возьму тебя на съемки.

Дик одиноко поужинал в отеле, спать лег рано и в половине седьмого встретился с Розмари в вестибюле. Сидя с ним рядом в машине, она светилась под утренним солнцем свежестью и новизной. Машина проехала через Ворота Святого Себастьяна, потом по Аппиевой дороге и остановилась у декорации форума, большей, чем сам форум. Розмари сдала Дика на руки человеку, который повел его среди огромных подпорок: арки, ярусы сидений, посыпанная песком арена. Сниматься Розмари предстояло в павильоне, изображавшем узилище для схваченных христиан, – в конце концов Дик с его провожатым туда и пришли, и посмотрели, как Никотера, один из тех, кого прочили в новые Валентино, принимает позы и пыжится перед дюжиной «невольниц» с печальными, испуганными, подведенными тушью глазами.