– Какая жалость! – посетовала она. – В сумерках они бы выглядели очень красиво, если бы только обе лошади были белыми. Сейчас я просто счастлива быть в этом городе.

Энтони покачал головой, не соглашаясь с ней.

– Мне этот город кажется фигляром, который всегда старается достичь потрясающей столичной изысканности, которую ему приписывают. Он пытается быть романтической метрополией.

– Не думаю. Мне он кажется впечатляющим.

– На первый взгляд. Но на самом деле это неглубокое, искусственное зрелище. Здесь есть свои разрекламированные звезды и хлипкие, недолговечные декорации, а также, должен признать, величайшая армия статистов, собранная в одном месте… – Он помедлил, коротко рассмеялся и добавил: – Технически превосходно, но не убедительно.

– Готова поспорить, что полисмены считают людей дураками, – задумчиво сказала Глория, наблюдавшая за крупной, но явно трусливой дамой, которой помогали перейти через улицу. – Они всегда видят людей испуганными, беспомощными, старыми… впрочем, они такие и есть. – Она помолчала и добавила: – Лучше бы нам поторопиться. Я сказала матери, что рано поужинаю и отправлюсь в постель. Она говорит, что я выгляжу усталой, будь оно все проклято.

– Лучше бы мы поскорее поженились, – рассудительно пробормотал он. – Тогда нам не придется желать друг другу спокойной ночи и мы сможем делать то, что хотим.

– Вот будет здорово! Думаю, нам будет нужно много путешествовать. Хочу отправиться на Средиземноморье и в Италию. И еще мне хотелось бы когда-нибудь выступить на сцене, – скажем, примерно через год.

– Будь уверена. Я напишу для тебя пьесу.

– Вот будет здорово! А я в ней сыграю. И потом, когда у нас будет побольше денег… – это была неизменно тактичная ссылка на смерть старого Адама Пэтча, – мы построим великолепное поместье, правда?

– О да, с личными бассейнами.

– С десятками бассейнов. И с личными реками. Как хочется, чтобы это было прямо сейчас!

По странному совпадению он как раз в тот момент желал того же. Словно ныряльщики, они углубились в темный водоворот толпы и вынырнули на прохладных Пятидесятых улицах, неспешно направляясь в сторону дома, бесконечно романтичные друг с другом… они гуляли одни в спокойном саду с призраками, обретенными в мечтах.

Безмятежные дни были похожи на баржи, дрейфующие по медленно текущей реке; весенние вечера были исполнены грустной меланхолии, делавшей прошлое прекрасным и горьким, приглашавшей их обернуться и увидеть, что влюбленности былых лет давно мертвы вместе с позабытыми вальсами своего времени. Самые мучительные моменты возникали, когда их разделяла какая-нибудь искусственная преграда; в театре их руки украдкой соединялись, отправляя и возвращая легкие пожатия в долгой темноте; в многолюдных залах они беззвучно шевелили губами, образуя слова, видимые лишь друг для друга, не зная, что они следуют по стопам запыленных поколений, но смутно представляя, что если истина есть окончание жизни, то счастье есть ее состояние, которое нужно лелеять в одно краткое и трепетное мгновение. А потом, в одну волшебную ночь, май стал июнем. Оставалось шестнадцать дней… пятнадцать… четырнадцать…

Незадолго до объявления помолвки Энтони отправился в Территаун встретиться со своим дедом, который, еще немного более высохший и седой от последних фокусов времени, встретил эту новость с глубоким цинизмом.

– Так ты собираешься жениться, верно? – с подозрительной мягкостью спросил он и начал кивать; это продолжалось так долго, что Энтони не на шутку забеспокоился. Хотя он не знал о намерениях деда, но предполагал, что значительная часть денег достанется ему. Другая значительная часть, разумеется, пойдет на благотворительность, а третья – на продолжение реформы нравственности.

– Ты собираешься работать?

– Почему… – Энтони замешкался, немного растерявшись. – Но я уже работаю. Вы знаете…

– Я имею в виду работу, – бесстрастно произнес Адам Пэтч.

– Я не вполне уверен, чем буду заниматься. Вообще-то я не попрошайка, дедушка, – с некоторой горячностью заверил он.

– Сколько ты откладываешь за год?

– До сих пор ничего…

– Значит, едва умудряясь прожить на собственные деньги, ты решил, что каким-то чудом вы сможете вдвоем прожить на них.

– У Глории есть кое-какие деньги. Достаточно, чтобы покупать одежду.

– Сколько?

– Около сотни в месяц.

– В общем и целом у вас выходит примерно семь с половиной тысяч в год. Это довольно много, – мягко добавил он. – Если у тебя есть здравый смысл, то это много. Но вопрос в том, есть ли он у тебя или нет.

– Полагаю, что да. – Было постыдно терпеть такое ханжеское запугивание от старика, и его следующие слова дышали чистым тщеславием: – Я вполне могу справиться. Кажется, вы убеждены в моей полной бесполезности. В любом случае, я приехал сюда просто сообщить вам, что я женюсь в июне. До свидания, сэр.

Он отвернулся и направился к двери, не подозревая о том, что в этот момент впервые понравился своему деду.

– Подожди, – окликнул Адам Пэтч. – Я хочу поговорить с тобой.

Энтони повернулся к нему.

– Да, сэр?

– Садись. Можешь остаться на ночь.

Несколько успокоившись, Энтони вернулся на свое место.

– Прошу прощения, сэр, но сегодня вечером я собираюсь встретиться с Глорией.

– Как ее зовут?

– Глория Гилберт.

– Девушка из Нью-Йорка? Одна из твоих знакомых?

– Она со Среднего Запада.

– Какой бизнес у ее отца?

– Целлулоидная корпорация, или трест, или что-то в этом роде. Они из Канзас-Сити.

– Ты собираешься устроить свадьбу там?

– Э-э-э, нет, сэр. Мы думали устроить довольно тихую свадьбу в Нью-Йорке.

– А хотел бы ты устроить свадьбу здесь?

Энтони помедлил с ответом. Предложение не особенно привлекало его, но в том, чтобы дать старику право делового участия в своей супружеской жизни, определенно содержалась доля здравого смысла. Кроме того, Энтони был немного тронут.

– Это очень любезно с вашей стороны, дедушка, но разве не возникнет масса затруднений?

– Жизнь – это масса затруднений. Твой отец женился здесь, но в старом доме.

– Правда? Я думал, что он женился в Бостоне.

Адам Пэтч задумался.

– Это верно. Он действительно женился в Бостоне.

Энтони на мгновение смутился от своей поправки и скрыл свой конфуз за словами:

– Ну, я поговорю об этом с Глорией. Лично мне бы этого хотелось, но, разумеется, дело за Гилбертами.

Его дед протяжно вздохнул, наполовину прикрыл глаза и осел в своем кресле.

– Ты спешишь? – спросил он другим тоном.

– Не особенно.

– Мне интересно, – начал Адам Пэтч, с кротким добродушием глядя на кусты сирени, шелестевшие за окном. – Мне интересно, думаешь ли ты когда-нибудь о загробной жизни.

– Ну… иногда.

– А я много думаю о загробной жизни. – Его глаза были тусклыми, но голос – ясным и уверенным. – Сегодня я сидел здесь, размышлял о том, что нас ждет, и почему-то начал вспоминать один день, около шестидесяти пяти лет назад, когда я играл со своей младшей сестренкой Энни там, где сейчас стоит летний домик.

Он указал на длинный цветник; его глаза поблескивали от слез, голос дрожал.

– Я начал думать… и мне показалось, что ты должен немного больше задумываться о загробной жизни. Тебе нужно быть… более уравновешенным, – он помедлил, как будто подыскивая нужное слово, – более трудолюбивым, и…

Выражение его лица изменилось; казалось, он весь захлопнулся, словно капкан. Когда он продолжил свою речь, мягкость исчезла из его голоса.

– Так вот, когда я был лишь на два года старше тебя, – он издал скрежещущий смешок, – я отправил в богадельню троих партнеров фирмы «Рен и Хант».

Энтони смущенно поежился.

– Ладно, до свидания, – внезапно сказал его дед. – Не пропусти свой поезд.

Энтони вышел из дома в необычно приподнятом состоянии и со странной жалостью к старику, – не потому, что богатство не могло купить ему «ни юности, ни крепкого желудка», а потому, что он предложил Энтони устроить свадьбу здесь, и еще потому, что он забыл некий факт о свадьбе собственного сына, который должен был помнить.