Но Глория, бурно демонстрировавшая свою любовь к Энтони, снизошла до состояния мурлычущего довольства.

И наконец, на выходные прибыл Ричард Кэрэмел, как всегда велеречивый, но нестерпимо литературный для Глории. Они с Энтони вели дискуссии еще долго после того, как она засыпала наверху сном младенца.

– Это было чрезвычайно забавно, – литературный успех и все остальное, – сказал Дик. – Еще до того, как появился роман, я безуспешно пытался продать несколько рассказов. Потом, когда вышла книга, я отшлифовал три рассказа, и их приняли в том журнале, который отвергал их раньше. С тех пор я написал еще много; издатели не заплатят за мою книгу до зимы.

– Не позволяй победителю принадлежать трофеям.

– Ты хочешь сказать, необразованному быдлу? – Он немного подумал. – Если ты имеешь в виду сентиментальные концовки, я этого не делаю. Но я бы не сказал, что соблюдаю особую предосторожность. Я определенно стал писать быстрее и уже не размышляю так много, как следовало бы. Вероятно, потому, что мне не с кем поговорить с тех пор, как ты женился, а Мори уехал в Филадельфию. Нет уже прежнего натиска и амбиций. Ранний успех и все такое.

– Это тебя не беспокоит?

– Беспокоит до чертиков. Я называю это «словесной лихорадкой», которую можно сравнить с охотничьим азартом, – что-то вроде напряженного литературного самосознания, которое приходит, когда я пытаюсь заставить себя что-то написать. Но реально страшные дни наступают, когда я думаю, что не могу писать. Тогда я задаюсь вопросом, имеет ли писательский труд какую-то ценность вообще… То есть не являюсь ли я каким-то разрекламированным клоуном.

– Я рад, что ты так говоришь, – произнес Энтони с оттенком старого покровительственного высокомерия. – Я боялся, что ты чуточку впал в идиотизм из-за своей работы. Прочитал то адское интервью, которое ты дал…

– Боже милосердный! – перебил Дик с выражением муки на лице. – Не упоминай о нем. Его написала юная особа… крайне восторженная юная особа. Она то и дело повторяла, какую «сильную» вещь я написал, так что я как бы потерял голову и сделал массу странных заявлений. Но некоторые из них были хороши, как думаешь?

– О да, – особенно та часть о многоопытном авторе, пишущем для младших представителей своего поколения, критиков следующего поколения и наставников всех грядущих поколений.

– Ну, я верю в это, – со слабой улыбкой признался Ричард Кэрэмел. – Просто было ошибкой рассказать об этом.

В ноябре они переехали в квартиру Энтони, откуда устроили торжественные экскурсии на футбольные матчи между Йелем и Гарвардом и между Принстоном и Гарвардом, на каток Сент-Николс, в многочисленные театры и на разнообразные увеселительные мероприятия, от степенных танцевальных вечеров до больших балов, которые любила Глория, устраиваемых в тех немногих домах, где лакеи в напудренных париках снуют вокруг в помпезной английской манере под наблюдением огромных мажордомов. Они собирались отправиться за границу в первой половине года или, в любом случае, когда закончится война. Энтони наконец-то закончил эссе о двадцатом веке в стиле Честертона, которое должно было послужить вступлением к предполагаемой книге, а Глория провела обширную исследовательскую работу в области русских собольих шуб. В целом наступление зимы было вполне комфортным, но в середине декабря билфистский демиург вдруг решил, что душа миссис Гилберт достаточно состарилась в своем нынешнем воплощении. В результате Энтони отвез несчастную и истеричную Глорию в Канзас-Сити, где по обычаю рода человеческого они заплатили ужасную и потрясающую разум дань мертвым.

Мистер Гилберт в первый и последний раз в своей жизни предстал воистину патетичной фигурой. Женщина, которую он сломил ради бдения над своим телом и верного служения своему разуму, ироничным образом покинула его именно тогда, когда он больше не мог содержать ее. Он больше никогда не сможет с прежним удовлетворением изводить и запугивать человеческую душу.

Глория убаюкала разум Энтони. Она, которая казалась благоразумнейшей и прекраснейшей из женщин, повисла, как сверкающий занавес на его дверях, закрыв солнечный свет. В те первые годы все, во что он верил, неизменно носило отпечаток Глории; он всегда видел солнце через узоры ее занавеса.

Что-то вроде апатии вернуло их в Мариэтту следующим летом. Они плелись через долгую расслабленную весну, своенравные и лениво-экстравагантные, – вдоль побережья Калифорнии, время от времени присоединяясь к другим группам и дрейфуя из Пасадены в Коронадо, из Коронадо в Санта-Барбару без более очевидной цели, чем желание Глории танцевать под разную музыку или улавливать почти неощутимые вариации изменчивых красок моря. Из Тихого океана навстречу им поднимались дикие скалистые взгорья и не менее варварские постоялые дворы, расположенные таким образом, чтобы во время сиесты можно было в полусне забрести на обнесенный плетнями базар, украшенный костюмами для поло с эмблемами Саутгэмптона, Лейк-Фореста, Ньюпорта и Палм-Бич. Подобно волнам, которые сталкивались, плескались и блестели в самой безмятежной бухте на свете, они присоединялись то к одной, то к другой группе и вместе с ними кочевали от одной стоянки к следующей, неустанно бормоча о странных бестелесных радостях, поджидавших в следующей зеленой и плодородной долине.

Это был простой класс здоровых бездельников. Лучшие из мужчин были умеренно образованными, – они казались вечными кандидатами для вступления в некий идеализированный клуб «Порцеллин» или «Череп и Кости»[217], распространивший свое влияние по всему миру. Женщины, чуть красивее большинства, имели хрупко-спортивное телосложение и были довольно бестолковыми в качестве хозяек, но очаровательными и невероятно декоративными в качестве гостей. Невозмутимо и грациозно они пританцовывают на избранных ступенях в благоуханные часы чайных церемоний, с определенным достоинством совершая телодвижения, чудовищно пародируемые клерками и девушками-хористками по всей стране. Казалось грустной насмешкой, что в этой уединенной и скомпрометированной ветви изящных искусств Америка достигла бесспорного превосходства.

Потанцевав и поплескавшись в щедрой весне, Энтони и Глория обнаружили, что они потратили слишком много денег и поэтому на некоторое время должны удалиться от общества. Объяснение заключалось в «работе» Энтони. Не успев оглянуться, они снова оказались в сером доме, теперь уже с лучшим представлением о других возлюбленных, которые ночевали там, других именах, выкликаемых над перилами, других парах, которые сидели на ступенях крыльца и смотрели на серо-зеленые поля и черную громаду лесов за ними.

Энтони оставался все таким же, но более беспокойным, оживлявшимся лишь под стимулирующим воздействием нескольких коктейлей и слабо, почти неощутимо, терявшим интерес к Глории. Но Глории в августе должно было исполниться двадцать четыре года, и она испытывала заманчивую, но искреннюю панику по этому поводу. Шесть лет до тридцати! Если бы она меньше любила Энтони, ее чувство полета во времени проявилось бы в интересе к другим мужчинам, в нарочитом стремлении извлечь преходящий отблеск влюбленности от каждого потенциально возлюбленного, который глядел на нее исподлобья над сияющим обеденным столом. Однажды она сказала Энтони:

– Если я чего-то хочу, то беру это. Так я считала всю свою жизнь. Но получилось так, что я хочу тебя, и во мне просто нет места для любых других желаний.

Они ехали на восток по опаленной солнцем и безжизненной Индиане, и она оторвалась от одного из своих любимых киножурналов, внезапно обнаружив, что небрежная беседа вдруг приняла серьезный оборот.

Энтони хмуро выглянул из окошка. На перекрестке трассы с грунтовой дорогой промелькнул фермер в своем фургоне, жевавший соломинку. Судя по всему, это был тот же самый фермер, которого они миновали уже десяток раз, сидевший как безмолвный и злокозненный символ. Энтони нахмурился еще сильнее и повернулся к Глории.