Появилась Розмари в доходившей ей до колен тунике.

– Смотри внимательнее, – прошептала она Дику. – Я хочу знать твое мнение. Все, кто видел потоки, говорят…

– Что такое потоки?

– Материал, отснятый днем раньше. Они говорят, что это первая картина, в которой я выгляжу сексапильной.

– Что-то не замечаю.

– Он не замечает! А я вот выгляжу!

Пока электрик обсуждал что-то с режиссером, положив руку ему на плечо, облаченный в леопардовую шкуру Никотера увлеченно беседовал с Розмари. В конце концов режиссер грубо сбросил эту руку, вытер вспотевший лоб, и провожатый Дика заметил:

– Опять он с утра принял, и, похоже, немало.

– Кто? – спросил Дик, но, прежде чем провожатый успел ответить, к ним стремительно приблизился режиссер.

– Кто это принял – сам ты принял. – Он с негодованием обратился к Дику, словно тот был третейским судьей: – Видали? Как надрызгается, так у него все пьяные, да еще и в стельку!

Некоторое время он гневно взирал на провожатого Дика, затем хлопнул в ладони:

– Ладно – все на площадку!

Дику казалось, что он попал в большое, заполошное семейство. К нему подошла актриса и минут пять беседовала с ним в уверенности, что он – недавно приехавший из Лондона актер. Обнаружив наконец, что ошиблась, она в панике сбежала. В большинстве своем члены съемочной группы считали себя стоящими либо намного выше, либо намного ниже всего прочего мира – первых было гораздо больше. Они были смелы и прилежны и добились приметного положения в стране, которая за последнее десятилетие желала лишь одного – зрелищ.

Съемки закончились, когда поднявшийся от земли туман заволок солнце: живописец такому освещению порадовался бы, но не оператор – то ли дело прозрачный воздух Калифорнии. Никотера проводил Розмари до машины, пошептал ей что-то, – она без улыбки взглянула на него и сказала «до свидания».

Дик и Розмари позавтракали в «Castelli dei Cæsari»[117], превосходном ресторане, расположенном в вилле с высокой террасой, откуда открывался вид на развалины древнего рынка времен упадка неизвестно чего. Розмари выпила коктейль и немного вина, Дик выпил побольше – достаточно, чтобы отогнать от себя чувство неудовлетворенности. Потом они, раскрасневшиеся, счастливые, примолкшие от волнующих предвкушений, поехали в отель. Она хотела, чтобы Дик взял ее, и он взял, и то, что началось когда-то на пляже как детская влюбленность, получило наконец должное разрешение.

Вечером Розмари предстояло праздновать день рождения кого-то из участников съемочной группы. Дик наткнулся в вестибюле на Коллиса Клэя, но, поскольку хотел пообедать в одиночестве, соврал, что у него назначена в «Эксцельсиоре» встреча. Они с Коллисом выпили по коктейлю, и смутная неудовлетворенность Дика вылилась в совершенно отчетливое нетерпение, – оправдать самовольную отлучку из клиники ему теперь было нечем. Не страсть, к рассуждениям не склонная, владела им, но романтическое воспоминание. Николь была его женщиной – она слишком часто вгоняла Дика в тоску и все-таки оставалась его женщиной. Время, потраченное на Розмари, было свидетельством самопотворства, – время, потраченное на Коллиса, было ничем, помноженным на ничто.

На пороге «Эксцельсиора» он столкнулся с Бэйби Уоррен. Большие, красивые глаза ее – совершенные стеклянные шарики – уставились на Дика с удивлением и любопытством.

– Я думала, вы в Америке, Дик! Николь с вами?

– Я вернулся оттуда через Неаполь.

Траурная повязка на его руке напомнила Бэйби о том, что следует сказать:

– Я так расстроилась, услышав о вашем горе.

Ничего не попишешь, пришлось обедать с ней вместе.

– Расскажите мне обо всем, – потребовала она.

Дик изложил ей факты в смягченном их варианте, и Бэйби помрачнела. Нужно было срочно найти кого-то, повинного в катастрофе, случившейся с ее сестрой.

– Вам не кажется, что доктор Домлер с самого начала выбрал неправильный курс лечения?

– Методы лечения большим разнообразием не отличаются, но, разумеется, для каждого больного следует тщательно подбирать лечащего врача.

– Дик, я не хочу лезть к вам с советами или притворяться, будто понимаю что-то в вашем деле, но не думаете ли вы, что смена обстановки может сослужить ей хорошую службу? Вырваться из атмосферы недугов, зажить, как другие…

– Вы же сами обеими руками голосовали за клинику, – напомнил ей Дик. – Говорили, что все время тревожитесь за Николь…

– Я говорила это, когда вы жили отшельниками на Ривьере, в горах, вдали от кого бы то ни было. Я не имею в виду возвращение к такой жизни. Но вот Лондон, к примеру. Англичане – самые уравновешенные люди на свете.

– Ну уж, – не согласился он.

– Уверяю вас. Я прекрасно их знаю. По-моему, вам стоит обзавестись домом в Лондоне, проводить там весенний сезон – на Тальбот-сквер продается прелестное гнездышко, вы можете получить его уже с обстановкой. И зажить среди разумных, уравновешенных англичан.

Она, наверное, пересказала бы ему все старые пропагандистские байки 1914-го, но Дик, рассмеявшись, заметил:

– Я читал недавно роман Майкла Арлена[118], и если сказанное им…

Бэйби уничтожила Майкла Арлена одним взмахом салатной ложки:

– Он только о выродках и пишет. А я говорю о порядочных англичанах.

Этими словами она сбросила со счетов своих знакомых, и место их в сознании Дика смогли занять лишь враждебные, бесчувственные англичане, которые встречались ему в маленьких отелях Европы.

– Разумеется, это не мое дело, – повторила Бэйби в виде прелюдии к следующему наскоку, – но оставлять ее одну в такой обстановке…

– Я поехал в Америку, потому что умер мой отец.

– Я понимаю и уже говорила вам, как огорчила меня его смерть, – Бэйби принялась перебирать пальцами стеклянные виноградины своих бус. – Но у вас теперь столько денег. На все хватит – и следует потратить их во благо Николь.

– Прежде всего я не понимаю, чем смогу заниматься в Лондоне.

– Но почему же? Мне кажется, вы смогли бы работать там не хуже, чем в любом другом месте.

Дик откинулся на спинку кресла, вгляделся в Бэйби. Если ей и случилось заподозрить мерзкую правду, подлинную причину болезни Николь, она наверняка отказалась принять ее, – просто отправила в пыльный чулан, как купленную по ошибке картину.

Разговор продолжился в «Ульпии», заставленном винными бочками погребке, где к ним подсел Коллис Клэй, и даровитый гитарист громко распевал, перебирая струны, «Suona Fanfara Mia»[119].

– Возможно, я не тот, кто нужен Николь, – сказал Дик. – Но она, скорее всего, так или иначе вышла бы за человека моего типа, за мужчину, которого сочла бы надежной опорой – и вечной.

– Вы думаете, с кем-то другим она была бы счастливее? – спросила Бэйби, а затем словно подумала вслух: – Ну, уж это-то устроить можно.

И только увидев, как Дик согнулся вдвое от невольного хохота, она сообразила, какую глупость сморозила.

– О, поймите меня правильно. Не думайте, что мы не благодарны вам за все, что вы сделали, – заверила она Дика. – И мы понимаем, как вам было тяжело…

– Ради бога, – запротестовал он. – Не люби я Николь, все пошло бы иначе.

– Но ведь вы ее любите? – испуганно спросила Бэйби.

Коллис явно вознамерился встрять в их разговор, и Дик поспешил сменить тему:

– Не поговорить ли нам о ком-то другом – о вас, к примеру? Почему вы не выходите замуж? До нас доходили слухи о вашей помолвке с лордом Пэйли, кузеном того…

– О нет, – она смутилась и постаралась уклониться от разговора. – Это было давно, в прошлом году.

– Так почему вы не замужем? – упорствовал Дик.

– Не знаю. Одного из тех, кого я любила, убили, другой бросил меня.

– Расскажите о них, Бэйби. О вашей частной жизни, о взглядах. Вы никогда не делаете этого – мы только о Николь и говорим.