Отсюда он извлек крупицу мудрости, подлинное осознание, полученное из собственного безоблачного прошлого.

«Память коротка», – думал он.

Да, очень коротка. В переломный момент президент банковского треста предстает перед судом и становится потенциальным преступником, которому достаточно лишь одного толчка для того, чтобы стать заключенным. Допустим, его оправдывают, и через год все уже забыто. «Да, однажды он испытал определенные трудности, но полагаю, чисто технического характера». О, память очень коротка!

Энтони встречался с Глорией около дюжины раз и провел в ее обществе, скажем, не более двадцати четырех часов. Предположим, он на месяц оставит ее в покое, не будет пытаться встретиться с ней и станет избегать любых мест, где она может появиться. Возможно ли – тем более что она никогда не любила его, – что к концу этого срока поток событий сотрет его личность из ее сознания, а вместе с его личностью сотрется и память о его оскорблении и унижении? Она забудет, поскольку у нее появятся другие мужчины. Энтони поморщился. Этот вывод больно резанул его: другие мужчины. Два месяца – о господи! Лучше три недели, две недели…

Он думал об этом на второй вечер после катастрофы, когда раздевался, и на этом месте он бросился на кровать и лежал там, слегка подрагивая и глядя на верхушку балдахина.

Две недели: это было хуже, чем вообще ничего. Через две недели он подойдет к ней во многом так же, как сделал бы это сейчас, без индивидуальности или уверенности в себе, по-прежнему оставаясь тем мужчиной, который зашел слишком далеко, а потом – за отрезок времени, который был всего лишь мгновением, но показался вечностью, – распустил нюни. Нет, две недели будет слишком коротким сроком. Любая резкость, которая двигала ею в тот злополучный день, должна была притупиться со временем. Он должен дать ей срок, когда инцидент потускнеет, а потом еще один срок, когда она постепенно начнет думать о нем, пусть даже смутно, но из дальней перспективы, где удовольствие от его общества будет помниться так же хорошо, как и его унижение.

Наконец он остановился на шести неделях как на примерном интервале, наилучшим образом подходящем для его цели. Он отметил дни на настольном календаре и обнаружил, что последний день приходится на девятое апреля. Вот и хорошо: в этот день он позвонит ей и спросит, можно ли им встретиться. До тех пор – молчание.

После этого решения наметился путь к постепенному исправлению ситуации. Он наконец предпринял шаг в том направлении, которое указывала надежда, и осознал, что чем меньше он будет угрюмо размышлять о ней, тем скорее сможет произвести желаемое впечатление при встрече.

Еще через час он крепко заснул.

Хотя с течением дней ореол ее волос ощутимо потускнел для него, а через год разлуки мог бы полностью исчезнуть, эти шесть недель принесли с собой немало отвратительных дней. Он страшился встречи с Диком и Мори, неистово воображая, будто им все известно, но когда все трое встретились, именно Ричард Кэрэмел, а не Энтони находился в центре внимания: «Демон-любовник» был принят к публикации в ближайшее время. Энтони чувствовал, что с недавних пор он отошел в сторону. Он больше не жаждал тепла и надежности в обществе Мори, которое утешало его не далее как в ноябре. Лишь Глория теперь могла дать ему это ощущение, и никто другой. Поэтому успех Дика лишь косвенно порадовал его и ничуть не побеспокоил. Это означало, что мир движется вперед: пишет, читает, публикуется… и живет. Но ему хотелось, чтобы мир неподвижно и бездыханно застыл в ожидании на шесть недель, – пока Глория не забудет.

Энтони находил величайшее удовлетворение в обществе Джеральдины. Он по одному разу пригласил ее на обед и в театр и несколько раз принимал ее у себя в квартире. Когда он был с ней, она занимала его внимание не так, как Глория, но приглушала те эротические устремления, которые были связаны с Глорией. Не имело значения, как он целовал Джеральдину. Поцелуй был просто поцелуем, которым следовало наслаждаться в полной мере на одно короткое мгновение. Для Джеральдины у каждой вещи был свой отдельный закуток: поцелуй был чем-то одним, а все, что следовало из поцелуя, – совсем другим. Поцелуй был «нормальным», а другие вещи были «дурными».

Когда половина назначенного интервала подошла к концу, в течение двух дней произошли два случая, которые нарушили его крепнущее спокойствие и привели к временному рецидиву.

Во-первых, он встретился с Глорией. Это была короткая встреча. Они раскланялись. Оба что-то говорили, но не слышали друг друга. Но когда все закончилось, Энтони три раза подряд прочитал колонку в «Сан», не поняв ни единого предложения.

Можно было подумать, что Шестая авеню – безопасная улица! Отрекшись от своего цирюльника в «Плазе», он однажды утром зашел за угол, чтобы побриться. В ожидании своей очереди он снял пиджак и жилет и стоял перед витриной в рубашке с расстегнутым мягким воротничком. Этот день был оазисом в холодной мартовской пустыне, и тротуар звенел от жизнерадостных голосов прогуливавшихся солнцепоклонников. Дородная женщина, облаченная в бархат, с дряблыми от постоянного массажа щеками, проплыла мимо с пуделем, энергично тянувшим поводок, словно буксир, направляющий к причалу океанский лайнер. Немного позади мужчина в синем костюме в полоску, идущий вразвалочку в белых гетрах, улыбался при виде этого зрелища и, поймав взгляд Энтони, подмигнул ему через стекло. Тот рассмеялся, сразу же перенесшись в то настроение, где мужчины и женщины были неуклюжими и абсурдными фантомами, гротескно вырезанными и закругленными в прямоугольном мире, который они сами построили. Они пробуждали в нем такие же ощущения, как странные и чудовищные рыбы, населявшие эзотерический зеленоватый мир аквариума.

Его взгляд случайно упал еще на двух прохожих, мужчину и девушку, в которой он через одно жуткое мгновение узнал Глорию. Он бессильно стоял на месте; они подошли ближе, и Глория, заглянув внутрь, увидела его. Ее глаза расширились, и она вежливо улыбнулась. Ее губы шевелились. Она находилась менее чем в пяти футах от него.

– Как поживаете? – глупо пробормотал он.

Глория – счастливая, прекрасная и молодая – вместе с мужчиной, которого он никогда раньше не видел!

Именно тогда кресло брадобрея освободилось, и он три раза подряд прочитал газетную колонку.

Второй инцидент произошел на следующий день. Отправившись в бар на Манхэттене около семи вечера, Энтони столкнулся с Блокманом. Так получилось, что помещение было почти пустым, и перед тем, как они узнали друг друга, Энтони расположился в пределах одного фута от старшего мужчины и заказал выпивку, поэтому разговор оказался неизбежным.

– Добрый день, мистер Пэтч, – вполне дружелюбно произнес Блокман.

Энтони пожал протянутую руку и обменялся несколькими афоризмами о температурных флуктуациях.

– Часто заходите сюда? – осведомился Блокман.

– Нет, очень редко. – Он не стал добавлять, что до недавних пор бар в отеле «Плаза» был его любимым местом.

– Приятный бар. Один из лучших в городе.

Энтони кивнул. Блокман осушил свой бокал и взял трость. Он был в вечернем костюме.

– Ну что же, мне пора поспешить. Сегодня я ужинаю с мисс Гилберт.

Смерть внезапно посмотрела на Энтони из двух голубых глаз. Если бы Блокман объявил себя потенциальным убийцей своего визави, то не смог бы нанести более сокрушительного удара. Должно быть, молодой человек заметно покраснел, потому что его нервы моментально вытянулись в струнку. С огромным усилием он выдавил жесткую – о, какую жесткую! – улыбку и произнес традиционные слова прощания. Но в ту ночь он лежал без сна почти до пяти утра, наполовину обезумев от горя, страха и безобразных фантазий.

И однажды на пятой неделе он позвонил ей. Он сидел в своей квартире, пытаясь читать «Воспитание чувств»[207], и что-то в книге послало его мысли в том направлении, куда, будучи предоставлены самим себе, они всегда поворачивали, словно лошади, скачущие в родную конюшню. С внезапно участившимся дыханием он подошел к телефону. Когда он сообщил номер, ему показалось, что его голос дрогнул и сломался, как у школьника. Должно быть, на центральной телефонной станции услышали стук его сердца. Звук трубки, снятой на другом конце, прозвучал роковым громом, и голос миссис Гилберт, приторный, как кленовый сироп, стекающий в стеклянную баночку, ужаснул его протяжным «Ал-лоу?».