Еще не покончив с коньяком, оба вдруг встали и сошлись в середине комнаты; потом оба сидели на кровати, и Томми целовал смелые колени Николь. Еще продолжавшая слабо сопротивляться, подергиваться, как обезглавленное животное, она понемногу забывала о Дике, о своем новом непорочном взгляде и о самом Томми, погружаясь все глубже и глубже в эти минуты, в мгновение.

…Он встал и отворил ставни, чтобы выяснить причину разраставшегося под их окнами громкого гомона, тело его было смуглее и сильнее, чем у Дика, свет играл на тугих, перекрученных, как канаты, мышцах. В одно из мгновений и он забыл о ней, – и почти в ту секунду, как тела их разъединились, у нее возникло предчувствие, что все будет не так, как она ожидала. И Николь ощутила безымянный страх, который предшествует всем нашим чувствам – радостным и печальным, – с такой же неизбежностью, с какой рокот грома предшествует грозе.

Томми осторожно глянул с балкона вниз и доложил:

– Я вижу только двух женщин на балконе под нами. Беседуют о погоде и покачиваются взад-вперед в американских креслах-качалках.

– Это от них столько шуму?

– Нет, источник шума под ними. Прислушайся.

– Американцы.

Николь широко раскинула руки по постели и уставилась в потолок; пудра на ее теле увлажнилась, приобрела млечный оттенок. Ей нравилась нагота этой комнаты, жужжание единственной мухи под потолком. Томми перенес к кровати кресло, смел с него на пол одежду, сел; нравилась Николь и непритязательность его невесомых одежд и эспадрилий, смешавшихся на полу с белой парусиной.

Он прошелся взглядом по длинному белому телу, резко переходившему в загорелые конечности и лицо, и с серьезной усмешкой сказал:

– Ты вся новехонькая, как младенец.

– С непорочными глазками.

– На этот счет я приму необходимые меры.

– С непорочными глазками справляться непросто – особенно с изготовленными в Чикаго.

– Мне известны все старинные средства крестьян Лангедока.

– Поцелуй меня, Томми, в губы.

– Весьма по-американски, – сказал он, однако поцеловал. – Когда я последний раз был в Америке, то встречал девушек, способных одними губами разорвать человека на части, – они рвут и самих себя, пока по их лицам не размазывается кровь, выступившая на губах, – но сверх этого ни-ни.

Николь приподнялась, опершись на локоть.

– Нравится мне эта комната, – сказала она.

– Мне она кажется скудноватой. Но как хорошо, милая, что ты не стала ждать, пока мы доберемся до Монте-Карло.

– Почему же скудноватой? Нет, комната чудесная, Томми, – как голые столы Сезанна и Пикассо.

– Ну, не знаю, – он и не пытался понять ее. – Опять они шумят. Боже мой, уж не убивают ли там кого?

Он подошел к окну и представил новое донесение:

– Похоже, это американские матросы – двое дерутся, прочие их подзадоривают. Они с военного корабля, который стоит на рейде. – Томми обернул бедра полотенцем и вышел на балкон. – И poules их с ними. Мне рассказывали, что женщины следуют за моряками из порта в порт, куда бы ни пошел корабль. Но разве это женщины! Можно подумать, что при их денежном довольствии моряки ничего лучшего и позволить себе не могут. А я еще помню женщин, сопровождавших армию Корнилова! Да мы ни на кого меньшего, чем балерина, и смотреть не стали бы!

Николь радовало, что он знал столь многих женщин, – теперь само это слово ничего для него не значило, и она сможет удерживать его долго, до тех пор, пока ее личность главенствует над универсалиями ее тела.

– Врежь ему, чтобы скрючился!

– Йааах!

– Во, в самое то место попал!

– Давай, Далшмит, сучий сын!

– Йа-йа!

– ИИИ-ЙЕХ-ЙАХ!

Томми отвернулся.

– По-моему, эта комната себя исчерпала, ты согласна?

Николь была согласна, но прежде, чем начать одеваться, они на миг припали друг к другу, а затем им еще долгое время казалось, что комната эта ничем не хуже других…

Одевшись наконец и снова глянув с балкона вниз, Томми воскликнул:

– Боже мой, эти женщины в качалках, на балконе под нами, даже с места не сдвинулись! Разговаривают, как будто ничего не случилось. Они приехали сюда, чтобы отдохнуть за малые деньги, и никакие американские моряки или европейские шлюхи удовольствия им не испортят.

Он подошел к Николь, ласково обнял ее и зубами вернул на место соскользнувшую с плеча бретельку; и тут воздух снаружи словно разорвало: Крр-АК-БУМММ! – военный корабль сзывал свой экипаж.

Теперь под окном началось настоящее столпотворение, поскольку никто пока не знал, к каким берегам уйдет корабль. Официанты буйными голосами выкрикивали суммы, которые желали получить; в ответ неслись опровержения и богохульства; кто-то получал слишком большие счета, кто-то слишком малую сдачу; напившимся до бесчувствия матросам помогали грузиться в шлюпки; и весь этот гам покрывало рявканье военных полицейских. Крики, слезы, взвизги, обещания – первая шлюпка отчалила, женщины толпились на пристани, крича и маша платками.

Томми увидел девчушку, выскочившую, размахивая салфеткой, на балкон под ним, но еще не успел понять, сдались ли наконец две англичанки в качалках, решились ли заметить ее присутствие, как кто-то постучал в их с Николь дверь. Два возбужденных женских голоса умоляли впустить их, отперев. Томми обнаружил в коридоре двух девушек – юных, тощих, вульгарных, – скорее не изловленных, чем заблудившихся в отеле. Одна навзрыд плакала.

– Можно на вашу террасу? – страстно взмолилась с корявым американским выговором другая. – Можно, пожалуйста? Помахать нашим дружкам? Пожалуйста, можно? Тут все заперто.

– Прошу вас, – сказал Томми.

Девушки выскочили на балкон, и их громкие дисканты понеслись над общим гамом.

– Пока, Чарли! Чарли, мы наверху!

– Телеграфируй в Ниццу, до востребования!

– Чарли! Он меня не видит!

Одна из них вдруг задрала юбку, дернула за край трусиков, содрала их и разорвав окончательно, получила приличных размеров флаг, коим и замахала что было сил, визжа: «Бен! Бен!» Когда Томми с Николь вышли из комнаты, он еще трепетал в синем небе. О, скажи мне, видишь ли нежные краски незабвенного тела? – а на корме боевого корабля уже всползал вверх его звездно-полосатый соперник.

Они пообедали в новом Пляжном казино Монте-Карло… а много позже поплавали в Больё, в открытой небу, залитой белым лунным светом пещерке, в образованной венцом бледных валунов чаше светящейся воды, из которой виднелся на востоке Монако, а за ним далекие огни Ментоны. Николь нравилось, что Томми привез ее сюда, нравился вид и новые для нее причуды ветра и воды – такие же новые, как они друг для друга. Говоря символически, она лежала, перекинутая через его седельную луку, так же безбоязненно, как если бы Томми похитил ее в Дамаске и сейчас скакал с ней по Монгольскому плато. Мгновение за мгновением все, чему научил ее Дик, уходило куда-то, и теперь Николь была куда ближе к себе изначальной, став прообразом всех смутных капитуляций, что совершались в окружавшем ее мире. Открытой любви и лунному свету женщиной, которая радуется безудержности своего любовника.

Когда они проснулись, луна уже ушла, а воздух похолодел. Николь не без труда села, спросила о времени, и Томми сказал: около трех.

– Мне пора домой.

– Я думал, мы заночуем в Монте-Карло.

– Нет. Там гувернантка, дети. Мне нужно попасть туда до рассвета.

– Как скажешь.

Оба на секунду окунулись в воду, и Томми, увидев, что Николь дрожит, энергично растер ее полотенцем. В машину они уселись с еще влажными волосами, с посвежевшей, горящей кожей, возвращаться не хотелось обоим. Было уже светло, и, пока Томми целовал ее, Николь чувствовала, как он растворяется в белизне ее щек и зубов, в ее прохладном лбе и пальцах, гладивших его щеку. Еще не отвыкшая от Дика, она ожидала каких-то растолкований, оговорок, но не услышала ничего. И уверившись, сонно и счастливо, что так и не услышит, соскользнула на сиденье пониже и дремала, пока машина не загудела по-новому, поднимаясь к вилле «Диана». У ворот Николь на прощание поцеловала Томми почти автоматически. Звук ее шагов по дорожке изменился, ночные шумы сада внезапно ушли в прошлое, тем не менее она была рада, что вернулась. День пронесся, как барабанная дробь, и хоть Николь получила от него удовольствие, все же к таким темпам она была пока непривычна.