– Ваш черед, доктор, – сказал стоявший у штурвала мексиканец.
Дик и последний оставшийся сухим молодой человек спрыгнули с двух бортов и поплыли к плотику. Дик намеревался повторить свой фокус с подъемом тела, – Николь наблюдала за ним с презрительной улыбкой. Пуще всего ее раздражало телесное хвастовство мужа перед Розмари.
Когда плотик набрал скорость, достаточную для того, чтобы люди на нем уверились в его уравновешенности, Дик опустился на колени, просунул голову между ногами молодого человека, ухватился за лежавшую у его колен веревку и начал подниматься.
Наблюдавшие за ним пассажиры катера увидели: что-то у него не ладится. Он стоял на одном колене, фокус был в том, чтобы встать и выпрямиться в одно плавное движение. Дик на мгновение замер, отдыхая, затем лицо его покривилось, и он, собравшись с силами, встал.
Плотик был узким, партнер Дика, хоть и весил меньше полутораста фунтов, вес свой распределять не умел, да еще и бестолково цеплялся за голову Дика. Когда тот с последним надрывающим спину усилием распрямился, плотик перекосило, и пара атлетов обрушилась в воду.
Розмари закричала:
– Здорово! У них почти получилось!
Катер вернулся к пловцам, и Николь увидела лицо Дика – раздосадованное, как она и ожидала: ведь всего два года назад он проделал этот трюк без особого труда.
Во второй раз он повел себя осмотрительнее. Приподнялся немного, дабы убедиться в своей сбалансированности, снова опустился на колено, а затем, прохрипев: «Алле-гоп!», встал, но выпрямиться не успел – колени его вдруг подогнулись и Дик, падая, отбросил ногами плотик, чтобы тот его не ударил.
На сей раз, когда катер вернулся за ним, всем, кто был на борту, стало ясно, что Дик разозлился.
– Не возражаете, если я попробую еще раз? – крикнул он, рассекая воду. – Мы почти справились.
– Конечно. Валяйте.
Николь, увидев, как он бледен, попыталась остановить Дика:
– Тебе не кажется, что на сегодня хватит?
Он не ответил. Напарника Дика, заявившего, что с него довольно, подняли в катер, мексиканец-штурвальный услужливо вызвался занять его место.
Новый партнер оказался грузнее старого. Пока катер набирал ход, Дик отдыхал, ничком лежа на плотике. Затем подлез под мексиканца, ухватился за веревку, напряг мышцы, чтобы подняться.
И не смог. Николь увидела, как он сменил положение тела, как натужился снова и замер, когда вес мексиканца целиком лег на его плечи. Еще одна попытка – Дик приподнялся на дюйм, на два, – Николь, напрягаясь с ним вместе, просто-напросто чувствовала, как на лбу мужа открываются потовые железы, – он постоял немного, удерживая достигнутое, а потом со звучным шлепком упал на колени, и оба пассажира плотика – голова Дика лишь самую малость промазала мимо его закраины, – рухнули в море.
– Скорее назад! – велела штурвальному Николь и еще, произнося эти два слова, увидела, как Дик ушел под воду, и тихо вскрикнула: но нет, он вынырнул, и лег на спину, и «Шато», развернувшись, пошел к нему. Казалось, что катер идет к пловцам целую вечность, а когда подошел, Николь увидела, что Дик обессилел, что лицо его лишено выражения, что он остался наедине с морем и небом, и ужас ее внезапно сменился презрением.
– Сейчас мы поможем вам, доктор… бери его за ногу… так… теперь все вместе…
Дик сидел, отдуваясь и глядя в пустоту перед собой.
– Я же говорила, не стоит, – не сумев удержаться, сказала Николь.
– Он выложился в первые два раза, – сказал мексиканец.
– Такая глупость, – упорствовала Николь. Розмари тактично молчала.
Прошла минута, Дик справился с дыханием:
– На этот раз я и бумажную куколку не поднял бы.
Ответом ему стал разрядивший напряжение всплеск общего смеха. Когда Дик сходил на берег, все уважительно помогали ему. И только Николь была раздражена – впрочем, теперь ее раздражало все.
Она присела с Розмари под зонтом, Дик ушел к буфетной стойке за выпивкой и скоро вернулся с хересом для женщин.
– Первую в жизни рюмку я выпила вместе с вами, – сказала Розмари и в приливе энтузиазма добавила: – Ох, я так рада видеть вас и знать, что все хорошо. Я беспокоилась…
Тут она спохватилась и изменила окончание фразы:
– …вдруг все иначе.
– До вас дошли разговоры о том, что я покатился по наклонной плоскости?
– О нет. Просто я слышала… слышала, что вы изменились. И рада увидеть своими глазами, что это не так.
– Это так, – ответил Дик, присаживаясь. – Изменения начались давным-давно, только поначалу заметными не были. Когда моральный дух человека надламывается, манеры его еще долгое время остаются неизменными.
– Вы практикуете на Ривьере? – поспешила спросить Розмари.
– Пациентов здесь отыскать несложно, – он обвел взглядом попиравших золотистый песок людей. – Кандидаты отличные. Вы заметили нашу старую знакомую миссис Абрамс, изображающую герцогиню при королеве Мэри Норт? Не завидуйте ей, представьте, как она совершает долгое восхождение по черной лестнице отеля «Ритц» – на четвереньках, дыша пылью ковровых дорожек.
Розмари перебила его:
– Это и вправду Мэри Норт?
Она вгляделась в неспешно приближавшуюся к ним женщину, сопровождаемую небольшой свитой людей, которые, судя по их ухваткам, привыкли к всеобщему вниманию. Подойдя футов на десять, Мэри скользнула по Дайверам взглядом – не из самых приятных, такой говорит людям, на которых он падает, что их узнали, но никакого внимания не удостоят, – ни Дайверам, ни Розмари Хойт и в голову никогда не пришло бы бросить подобный на кого бы то ни было. А следом Дик с насмешливым удовольствием отметил, что Мэри, узнав Розмари, планы свои переменила. Она подошла, с приязненной сердечностью сказала несколько слов Николь, без улыбки, как если бы он был носителем некой заразы, кивнула Дику, – тот ответил ей иронически уважительным поклоном, – и обратилась к Розмари:
– Мне говорили, что вы здесь. Надолго?
– До завтра, – ответила Розмари.
Она тоже поняла, что Мэри подошла к Дайверам лишь для того, чтобы заговорить с нею, и из солидарности с друзьями повела себя довольно холодно. Нет, поужинать этим вечером с Мэри она не сможет.
Мэри обратилась к Николь – тоном любезным, но жалостливым.
– Как дети? – спросила она.
Дети как раз подошли к ним – попросить у матери разрешения искупаться, в чем гувернантка им отказала.
– Нет, – ответил за нее Дик. – Делайте, что говорит Мадемуазель.
Николь, считавшая себя обязанной поддерживать авторитет гувернантки, разрешения не дала, и Мэри, которая – на манер героини Аниты Лус[147] – готова была мириться лишь с Faits Accomplis[148] и, собственно говоря, даже благопристойнейшего французского пуделька в дом свой не впустила бы, смерила Дика таким взглядом, точно он был повинен в самом что ни на есть разнузданном деспотизме, Дик же, устав от притворства, с насмешливой участливостью поинтересовался:
– А как ваши детки и их тетушки?
Мэри ему не ответила – просто отошла от Дайверов, напоследок сочувственно погладив попытавшегося увернуться от ее ладони Ланье по головке. Дик, проводив ее взглядом, сказал:
– Как подумаю, сколько времени я потратил на то, чтобы привести ее в божеский вид…
– Мне она нравится, – отозвалась Николь.
Ожесточение, прозвучавшее в голосе Дика, удивило Розмари, привыкшую считать его человеком, который все прощает и все может понять. И тут она вспомнила, что, собственно, слышала о нем. Переплывая Атлантику, она разговорилась со служащими Государственного департамента, европеизированными американцами, достигшими положения, в котором о человеке почти невозможно сказать, из какой страны он родом: ясно, что не из какой-то великой державы – ну, может быть, из некоторого балканского государства, все граждане коего на одно лицо, – и кто-то, упомянув вездесущую, всем на свете известную Бэйби Уоррен, заметил, что младшая сестра ее связалась, себе на беду, с опустившимся доктором. «Его уже ни в одном приличном доме не принимают», – сказала какая-то дама.
