Что будет потом, ее не тревожило, – она избавится от бремени, полагала Николь, у нее откроются глаза. Она создана для перемен, для полета, и деньги – ее плавники и крылья. Вот представьте себе: шасси гоночного автомобиля, проведшее многие годы под кузовом семейного лимузина, вдруг взяло да и зажило собственной жизнью, – такое, примерно, ждет и ее. Николь уже ощутила, как на нее повеяло свежим ветерком, – рывок, вот чего она опасалась, и того, что произойдет он, когда его не ждешь.

Дайверы вышли на пляж – она в белом купальном костюме, он в белых трусах, в нарядах, казавшихся еще более белыми на их темных телах. Дик, заметила Николь, высматривает детей среди сутолоки парасолей и тел, и, поскольку о ней он в эти минуты определенно не думал, она смогла приглядеться к нему словно бы со стороны и решила, что Дик стремится не столько обезопасить детей, сколько обезопаситься ими. Быть может, пляжа-то он и боялся, как боится низложенный властитель собственного двора, втайне посещенного им. Николь уже невзлюбила мир Дика с его тонкими шутками и учтивостью, забыв, что многие годы он был единственной доступной ей связью с миром. Пусть Дик оглядывает свой пляж, ныне изгаженный, приспособленный к вкусам лишенных вкуса людей; пусть обыскивает хоть весь день, ему все равно не найти ни единого камня, оставшегося от Китайской стены, которой он когда-то оградил это место, как не найти и оставленного кем-то из давних друзей отпечатка ступни.

На мгновение Николь пожалела об этом. Она вспомнила осколки стекла, которые вооруженный граблями Дик выгребал из груды старого сора, вспомнила матросские штаны и свитера, купленные ими на одной из глухих улочек Ниццы, – наряды, которые позже вошли в моду у парижских модельеров, правда, те шили их из шелка, – вспомнила французских девочек-простушек, забиравшихся на волнолом и, словно птички, кричавших взрослым: «Dites donc! Dites donc!»[146], вспомнила утренний ритуал мирного, спокойного упоения солнцем и морем и множество выдумок Дика, погребенных сейчас под наслоением лет надежнее, чем под песком…

Ныне пляж обратился просто в место для купания, в «клуб», хотя о нем, как и о многоязыком сообществе, на нем собиравшемся, трудно было сказать, кто в него не допускается.

Тут она увидела, что Дик, стоя на коленях, обшаривает пляж взглядом в поисках Розмари, и сердце ее ожесточилось снова. Взгляд Николь последовал за его взглядом, перебирая новые параферналии пляжа – висящие над водой трапеции и гимнастические кольца, переносные раздевальни, буйки, прожектора, оставшиеся на берегу после вчерашних ночных fêtes, модернистского вида буфет, белый, с пошлым орнаментом из лихо закрученных усов.

К воде Дик обратился в последнюю очередь, поскольку плескались в этом синем раю лишь очень немногие – дети да склонный к эксгибиционизму гостиничный слуга, метроном этого утра, раз за разом картинно нырявший в море с пятидесятифутовой скалы, – в большинстве своем постояльцы Госса сбрасывали укрывавшие их дряблую наготу пижамы всего один раз за день, в час для короткого трезвительного окунания.

– Вон она, – сказала Николь.

Она смотрела, как взгляд Дика провожает Розмари от плота к плоту; впрочем, вздох, от которого дрогнула ее грудь, был лишь остаточным эхо чувств пятилетней давности.

– Давай сплаваем к ней, поговорим, – предложил он.

– Сплавай один.

– Нет, вместе.

Такая безоговорочность пришлась ей не по вкусу, но в конце концов они все же поплыли вдвоем к Розмари, за которой неотступно, как форель за блесной, следовала стайка рыбешек, словно перенимавших у нее ослепительный блеск.

Николь осталась в воде, Дик забрался к Розмари на плот, они сидели, обсыхая и разговаривая, – совершенно так, как если бы их не связывала ни любовь, ни даже случайные прикосновения. Розмари была прекрасна – молодость девушки уязвила Николь, впрочем, ее порадовало то, что в сравнении с ней Розмари несколько полновата. Николь плавала вокруг плота, слушая Розмари, которая изображала веселье, радость, ожидание, делая это с большей, чем пять лет назад, сноровкой.

– Я так соскучилась по маме, но мы с ней встретимся только в понедельник, в Париже.

– Вы приезжали сюда пять лет назад, – сказал Дик. – Такая маленькая, смешная в одном из тогдашних отельных халатов!

– Как вы все помните! Всегда помнили – и всегда что-нибудь приятное.

Снова началась давняя игра – обмен комплиментами, – поняла Николь и нырнула, а вынырнув, услышала:

– Я собираюсь притвориться, будто все происходит пять лет назад, будто мне опять восемнадцать лет. Вам всегда удавалось внушить мне чувство – ну, знаете, наверное, счастья – вам и Николь. А сейчас мне начинает казаться, что вы по-прежнему там, на пляже, под зонтами – и таких славных людей я никогда еще не встречала, да может быть, и не встречу больше.

Отплывая от них, Николь поняла, что окутавшее сердце Дика темное облако немного приподнялось, что он вступил в игру с Розмари, призвав в помощники свое былое умение обращаться с людьми, это потускневшее произведение искусства; и подумала, что если бы Дик выпил сейчас стаканчик-другой, то, пожалуй, принялся бы демонстрировать прямо здесь, на плоту, свои акробатические кунштюки, спотыкаясь на том, что прежде проделывал с легкостью. Этим летом она заметила, впервые, что Дик перестал нырять в воду с высоты.

Немного позже он присоединился к Николь, плававшей от плота к плоту.

– Розмари познакомилась тут с владельцами скороходного катера, вон того, видишь? Не хочешь поплавать на акваплане? Думаю, будет весело.

Вспомнив, что когда-то Дику удавалось вставать на руки, вцепившись ими в установленный на конце плотика стул, Николь решила пойти ему навстречу, как могла бы пойти навстречу Ланье. В их последнее лето на Цугском озере Дик увлеченно предавался этой приятной водной забаве и однажды сумел, стоя на плотике, взвалить себе на плечи мужчину весом в двести фунтов и выпрямиться. Но ведь женщины выходят замуж и за все дарования своих избранников, а после, что лишь естественно, не столько поражаются им, сколько притворяются пораженными. Николь же и притворяться труда себе не давала, хоть и ответила Дику: «Да», и добавила: «Да, я тоже так думаю».

Она, впрочем, знала, что Дик немного устал, что только близость волнующей молодости Розмари и подталкивает его к предстоящим усилиям, Николь уже привыкла к тому, что мужа вдохновляют на такого рода подвиги свежие тела их детей, и теперь холодно гадала, не выставит ли он себя на посмешище.

Дайверы оказались самыми старыми из пассажиров катера, – молодые люди вели себя вежливо, уважительно, однако Николь чувствовала за этим вопрос: «А кто они такие?» и жалела, что сейчас Дику, с головой ушедшему в предстоящий трюк, не до применения еще одного из его талантов – способности овладевать любой ситуацией, все улаживать.

В двухстах ярдах от берега мотор заглушили, один из молодых людей плюхнулся в воду, подплыл к бессмысленно болтавшемуся на зыби плотику, выровнял его, неторопливо выбрался из воды, встал на колени, а затем, когда катер пошел и плотик за ним, поднялся на ноги. Отклонившись назад, он заставил свое легкое суденышко тяжеловесно ходить из стороны в сторону, описывая медленные, дух занимающие дуги, под конец каждой из которых плотик нагоняла, ударяя в бок, поднятая им волна. В конце концов молодой человек вывел плотик прямо за корму катера, выпустил из рук веревку и, постояв с мгновение, спиной опрокинулся в воду, уйдя в нее, точно памятник, воздвигнутый в честь некой победы, после чего над поверхностью появилась его показавшаяся вдруг совсем маленькой голова. Катер описал круг и вернулся к нему.

Николь от катания отказалась, вместо нее на плотике проехалась, аккуратно и традиционно, Розмари, ободряемая шутливыми выкриками ее поклонников. Трое из них вступили в себялюбивую борьбу за честь вытащить кинозвезду из воды в катер, ухитрившись в итоге ободрать о борт ее бедро и колено.