– Я весь вечер дьявольски нервничал, – говорил Энтони. – Этот шум почему-то насторожил меня; я лишь наполовину заснул.

– Разумеется, я понимаю, – с приятной тактичностью отозвался ночной портье. – Со мной тоже так бывало.

Дверь закрылась, свет погас. Энтони тихо пересек комнату и забрался в постель. Глория, притворившись едва проснувшейся, с тихим вздохом скользнула в его объятия.

– Что это было, дорогой?

– Ничего, – надтреснутым голосом ответил он. – Мне показалось, что у окна кто-то есть, поэтому я встал посмотреть, но никого не увидел, а шум продолжался, так что я позвонил вниз. Извини, если потревожил тебя, но сегодня ночью я ужасно нервничаю.

Уловив ложь, она внутренне содрогнулась: он не подходил к окну и даже не был рядом с окном. Он стоял у кровати, а потом позвонил, потому что испугался.

– А, – сказала она, а потом: – Я такая сонная!

Еще час они бок о бок пролежали без сна. Глория так плотно зажмурилась, что на фоне темно-лилового цвета возникали и вращались голубые луны, а Энтони слепо уставился в темноту над головой.

Через несколько недель правда постепенно вышла на свет и стала предметом для смеха и шуток. Они завели традицию для таких случаев: каждый раз, когда непреодолимый ужас ночи будет нападать на Энтони, она будет обнимать его и тихо ворковать:

«Я защищу моего Энтони. Никто и никогда не обидит моего Энтони!»

Он смеялся, как будто это был трюк, разыгрываемый для взаимной забавы, но для Глории это было не просто фокусом. Сначала это было острым разочарованием, а потом – одним из тех случаев, когда ей приходилось сдерживать свой темперамент.

Умение справляться с темпераментом Глории, пробуждался ли он от недостаточно теплой воды в ванной или от стычек с мужем, стало едва ли не первостепенной задачей для Энтони. Ее нужно было выполнять очень аккуратно – с помощью точно отмеренной дозы молчания или давления, силы или уступчивости. Ее неумеренный эгоизм проявлялся главным образом во вспышках гнева и сопутствующих мелких жестокостях. Из-за своей смелости и «испорченности», из-за ее чрезмерной и похвальной независимости в суждениях и, наконец, из-за высокомерного убеждения в том, что в мире нет девушки краше ее, Глория стала последовательной ницшеанкой в теории и на практике. Все это, разумеется, сочеталось с обертонами глубокой чувствительности.

К примеру, если дело касалось ее пищеварения, то Глория привыкла к определенным блюдам и была вполне убеждена, что не может есть ничего другого. Утром это был лимонад с помидорным сандвичем, потом легкий завтрак с фаршированным помидором. Она требовала не только еду из ингредиентов десятка разных блюд, но и того, чтобы эта еда была приготовлена строго определенным образом. Один из наиболее досадных случаев произошел в Лос-Анджелесе в первые две недели после свадьбы, когда несчастный официант принес ей помидор, фаршированный салатом с курицей вместо зеленого сельдерея.

– Мы всегда так подаем, мэм, – дрожащим голосом произнес он, глядя в ее гневные серые глаза.

Глория не ответила, но когда официант благоразумно отошел, она грохнула обеими кулаками по столу, так что зазвенели тарелки и столовое серебро.

– Бедная Глория! – невольно рассмеялся Энтони. – Нельзя всегда получать все, что хочешь, верно?

– Я не могу есть эту начинку! – вспыхнула она.

– Тогда я верну официанта.

– Не хочу! Он ничего не знает, проклятый идиот!

– Ну, это не вина отеля. Либо отошли еду обратно и забудь о ней, либо будь умницей и скушай ее.

– Заткнись! – отрезала она.

– Зачем вымещать свои чувства на мне?

– Ох, да я не вымещаю, – запричитала она. – Но я просто не могу это есть.

Энтони беспомощно поник.

– Давай пойдем куда-нибудь еще, – предложил он.

– Я не хочу идти куда-то еще. Я устала обходить десятки кафе и не видеть ничего, пригодного для еды.

– Когда это мы обходили десяток кафе?

– В этом городе приходится так делать, – настаивала она, как будто имела готовый софистический аргумент для любых случаев.

Сконфуженный, Энтони спросил еще раз.

– Почему бы тебе не попробовать? На вкус может оказаться не так плохо, как ты думаешь.

– Просто – потому – что я – не люблю – курицу!

Она взяла вилку и стала презрительно тыкать в помидор, так что Энтони заподозрил, что она начнет разбрасывать начинку во все стороны. Он не сомневался, что она в самом деле очень рассержена, – на мгновение он уловил искру ненависти, направленной на него так же, как и на всех остальных, – а рассерженная Глория на некоторое время становилась неприступной.

Затем он с удивлением увидел, что она осторожно поднесла вилку к губам и попробовала салат с курицей. Она не перестала хмуриться, и он с беспокойством наблюдал за ней, не делая комментариев и почти не смея дышать. Она попробовала еще кусочек и секунду спустя начала уплетать за обе щеки. Энтони с трудом удержался от смеха; когда он наконец заговорил, его слова не имели ни малейшего отношения к салату с курицей.

Этот инцидент с разными вариациями повторялся, как заунывная траурная фуга, в течение первого года их супружества и неизменно оставлял Энтони озадаченным, раздраженным или подавленным. Но другое жесткое столкновение характеров, связанное со стиральными мешками, он посчитал еще более досадным, так как оно закончилось для него неизбежным и решительным поражением.

Однажды ранним вечером в Колорадо, где они оставались дольше всего во время свадебного путешествия (более трех недель), Глория доводила до блеска свою внешность перед чайной церемонией. Энтони, который спускался вниз послушать последние сводки о войне в Европе, вошел в комнату, поцеловал ее припудренную шею и направился к своему туалетному комоду. После неоднократного выдвигания и закрывания ящиков, которое не принесло удовлетворительных результатов, он повернулся к Неоконченному Шедевру.

– У нас есть носовые платки, Глория? – спросил он.

Глория покачала золотистой головкой.

– Ни одного. Я взяла один из твоих.

– Последний, как можно понять, – он сухо рассмеялся.

– Разве? – Она нанесла на губы выразительный, хотя и очень деликатный мазок контурной помады.

– Разве белье не принесли из стирки?

– Не знаю.

Энтони помедлил, а потом с внезапной решимостью распахнул дверь шкафа. Его подозрения подтвердились. На вешалке висел голубой стиральный мешок, выданный службой отеля и набитый предметами его гардероба, которые он сам туда положил. Под ним была разбросана ошеломительная масса одежды – дамского белья, чулок, платьев, ночных рубашек и пижам, – в большинстве случаев почти не ношенных, но, несомненно, проходивших по общей категории «вещи Глории для стирки».

Он встал, придерживая дверь шкафа.

– Почему, Глория?

– Что?

Контур губ стирался и корректировался в соответствии с каким-то таинственным ракурсом; она не дрогнула ни пальцем, манипулируя с помадой, ни взглядом, брошенным в его сторону. Это был триумф сосредоточенности.

– Ты ни разу не отправляла вещи в стирку?

– А они здесь?

– Совершенно определенно.

– Значит, не отправляла.

– Глория, – Энтони опустился на кровать и попытался поймать ее взгляд в зеркале. – Ну ты и молодчина! Я отправлял белье в стирку каждый раз после того, как мы уехали из Нью-Йорка, а больше недели назад ты пообещала мне, что сделаешь это для разнообразия. Тебе нужно было лишь запихать свое барахло в мешок и вызвать горничную по звонку.

– К чему суетиться из-за стирки? – воскликнула Глория. – Я позабочусь об этом.

– Я не суетился из-за стирки. Я готов разделять с тобой эти хлопоты, но когда у нас заканчиваются носовые платки, то совершенно ясно, что пора что-то делать.

Энтони считал, что его доводы звучат необыкновенно логично. Но Глория, явно не в восторге от происходящего, убрала свою косметику и небрежно повернулась спиной к нему.

– Застегни крючки, – попросила она. – Энтони, миленький мой, я совсем забыла об этом. Честно, я собиралась, и сегодня я это сделаю. Не сердись на свою возлюбленную.