Он сидел на террасе, разговаривая с Франциско, и в круг его внимания внезапно вторгся призрак из прошлого. Из зарослей парка выбрался высокий, странно покачивавшийся господин, который с робкой решимостью направился к Дику и Франциско. Какое-то время он составлял такую, словно оправдывавшуюся в чем-то часть здешнего, распираемого жизнью ландшафта, что Дик его даже не заметил, но после встал и рассеянно пожал призраку руку, думая: «Боже ты мой, да я расшевелил осиное гнездо!» – и пытаясь при этом вспомнить, как его зовут.

– Доктор Дайвер, не так ли?

– Ну да, ну да… – мистер Дамфри, я прав?

– Ройал Дамфри. Имел удовольствие однажды ночью обедать в вашем прелестном саду.

– Конечно, – Дик, в надежде умерить энтузиазм мистера Дамфри, призвал себе на помощь бесстрастную хронологию. – Это было в девятьсот… двадцать четвертом… двадцать пятом…

Он остался стоять, однако Ройал Дамфри, сколь ни был он робок поначалу, повел себя весьма прытко: заговорил с Франциско на бесцеремонный, как у задушевного друга, манер, но тот, по-видимому, стыдясь знакомства с ним, напустил на себя, как и Дик, холодность, надеясь отпугнуть незваного гостя.

– Доктор Дайвер, пока вы не ушли, хочу сказать вам одно. Мне никогда не забыть тот вечер в саду, любезность вашу и вашей супруги. Это одно из лучших воспоминаний моей жизни, одно из счастливейших. Всегда думаю о том вечере как о собрании самых культурных людей, каких мне довелось повстречать.

Дик бочком-бочком отступал к ближайшей двери.

– Рад, что у вас остались столь приятные воспоминания. А теперь мне надо бы повидаться с…

– Понимаю, – сочувственно произнес Ройал Дамфри. – Я слышал, он уже при смерти.

– Кто при смерти?

– Возможно, мне не следовало так говорить, но у нас с ним общий доктор.

Дик помолчал, изумленно глядя на него.

– О ком вы говорите?

– Ну как же, об отце вашей супруги… возможно, я…

– О ком?

– Полагаю, я… выходит, что я первый…

– Вы хотите сказать, что мой тесть здесь, в Лозанне?

– Но я думал, вы знаете, думал, вы потому и приехали.

– Кто его доктор?

Занеся имя врача в записную книжку, Дик извинился и поспешил к телефонной будке.

Да, доктор Данже готов хоть сейчас принять доктора Дайвера у себя дома.

Доктор Данже оказался молодым женевцем; поначалу он боялся, что у него отберут денежного больного, однако, когда Дик уверил его в противном, признал, что мистеру Уоррену и вправду жить осталось недолго.

– Ему всего пятьдесят, но его печень уже не способна к регенерации, а спровоцировано это алкоголизмом.

– Неизлечим?

– Его организм не принимает ничего, кроме жидкостей, – я дал бы ему три дня, самое большее, неделю.

– А его старшей дочери, мисс Уоррен, известно о состоянии отца?

– Он запретил сообщать об этом кому бы то ни было, в курсе дела только его слуга. Я всего лишь этим утром счел необходимым сказать ему правду, – он сильно разволновался, хотя с самого начала болезни обратился к религии и смирился с неизбежным.

Дик поразмыслил.

– Хорошо… – медленно произнес он, – в любом случае о членах семьи я позабочусь. Но, думаю, им захочется, чтобы его кто-то проконсультировал.

– Как скажете.

– Я уверен, что вправе обратиться к вам от их имени с просьбой позвонить одному из лучших специалистов, живущих поблизости от вашего озера, – Гербрюгге из Женевы.

– Я тоже подумывал о Гербрюгге.

– А я проведу здесь, самое малое, еще один день и буду позванивать вам.

Вечером Дик заглянул к сеньору Пардо-и-Сьюдад-Реаль, они поговорили.

– У нас большие земельные владения в Чили… – сказал старик. – Сын мог бы управлять ими. Или же я готов принять его в какое-то из моих парижских предприятий, их у меня около дюжины…

Он покачал головой, прошелся мимо окон, за которыми сыпал весенний дождик, такой веселый, что даже озерные лебеди не стали прятаться от него.

– Мой единственный сын! Можете вы взять его с собой?

И испанец вдруг опустился на колени у ног Дика.

– Вы можете вылечить моего единственного сына? Я верю в вас – заберите его с собой, излечите.

– Отправить его в клинику силой на нынешних основаниях невозможно. Я не сделал бы этого, даже если бы мог.

Испанец поднялся с коленей.

– Я поспешил… увлекся мыслью…

Спускаясь в вестибюль, Дик столкнулся в лифте с доктором Данже.

– Я собирался подняться в ваш номер, – сказал тот. – Мы можем поговорить на террасе?

– Мистер Уоррен умер? – спросил Дик.

– Нет, все без изменений – на утро назначена консультация. А пока он захотел увидеть дочь… вашу жену… и просто места себе не находит. Похоже, была какая-то ссора…

– Мне о ней все известно.

Двое врачей смотрели один на другого, думая каждый о своем.

– Может быть, вы поговорите с ним перед тем, как принять решение? – предложил Данже. – Смерть его будет мирной – он просто ослабнет и угаснет.

Дик не без усилия над собой, но согласился.

– Хорошо.

Отельный люкс, в котором мирно слабел и угасал Деверё Уоррен, был того же размера, что у сеньора Пардо-и-Сьюдад-Реаль, – отель содержал немало покоев, в которых состоятельные развалины, беглецы от правосудия и претенденты на престолы княжеств средней руки жили на производных от опиума и барбитола, бесконечно слушая неизбывную, как радио, вульгарную музыку своих старых грехов. Этот уголок Европы не столько притягивает людей, сколько принимает их, не задавая неудобных вопросов. Здесь пересекаются многие пути – тех, кто направлялся в частные санаториумы или горные приюты для туберкулезников, и тех, кого сочли persona non gratis[132] во Франции или Италии.

В люксе было темновато. За мужчиной, чьи исхудалые пальцы перебирали на белой простыне бусины четок, присматривала монахиня с лицом святой. Мистер Уоррен все еще был красив, и голос его, пока он разговаривал с Диком после ухода Данже, понемногу креп, обретая своеобразные густые переливы.

– К концу жизни начинаешь понимать столь многое, доктор Дайвер. Мне только теперь стало ясно, что в ней самое главное.

Дик выжидательно молчал.

– Я был дурным человеком. Вам известно, должно быть, насколько ничтожно мое право еще раз увидеть Николь, но Тот, Кто выше любого из нас, говорит: прощение и жалость. – Четки выпали из его слабых пальцев и соскользнули с гладкого покрывала кровати. Дик поднял их, вернул больному. – Если бы мне удалось десять минут поговорить с Николь, я был бы счастлив, как никто на свете.

– Единолично я такого решения принять не могу, – сказал Дик. – Николь не очень крепка.

На самом деле решение он уже принял, однако счел нужным изобразить колебания.

– Но я могу сообщить о вашем желании моему коллеге, врачу Николь.

– Как ваш коллега решит, так и будет – спасибо, доктор. Позвольте мне сказать, что я в таком огромном долгу перед вами…

Дик поспешил встать:

– О решении я сообщу вам через доктора Данже.

Из своего номера он позвонил в клинику на Цугском озере. После долгого ожидания ему ответила Кете – из дома.

– Мне нужно поговорить с Францем.

– Франц в горах. Я и сама туда собираюсь, – передать ему что-нибудь, Дик?

– Это касается Николь – ее отец умирает здесь, в Лозанне. Скажите об этом Францу, он поймет, как это важно, и попросите его позвонить мне сюда.

– Хорошо.

– Скажите, что я буду у себя в номере с трех до пяти и с семи до восьми, а затем меня можно будет найти в ресторане отеля.

Рассказывая о своем расписании, он забыл добавить, что Николь ничего говорить не следует, а когда вспомнил, трубка уже смолкла. Ну ладно, Кете наверняка сообразит и сама.

…Пока Кете поднималась по голому склону, поросшему дикими цветами и продуваемому непонятно откуда налетавшим ветром, – зимой пациенты клиники катались здесь на лыжах, весной совершали небольшие восхождения, – сознательного намерения рассказать Николь о звонке Дика она не питала. Сойдя с поезда, она сразу увидела Николь, пытавшуюся угомонить разыгравшихся детей. Приблизившись к ним, Кете мягко опустила ладонь на ее плечо: