Дик всегда живо осознавал все, что его окружало, – в отличие от Коллиса Клэя, жившего в некоторой мгле, ибо самые резкие впечатления словно истаивали в его слишком рано омертвевшей воспринимающей аппаратуре, – и потому первый из них говорил, а второй слушал с видом человека, обдуваемого легким ветерком.

События второй половины этого дня вымотали Дика, а вину за них он почему-то валил на жителей Италии. Время от времени он обводил бар взглядом, словно надеясь, что итальянцы услышат его и вознегодуют.

– После полудня я пил с моей свояченицей чай в «Эксцельсиоре». Мы заняли последний свободный столик, и вот входят двое мужчин, оглядываются – все занято. Потом один из них подходит к нам и говорит: «Разве этот столик не зарезервирован для княжны Орсини?»; я отвечаю: «Таблички на нем не было», а он: «Я все же думаю, что он заказан княжной Орсини», – и тут уж я не нашелся с ответом.

– Как же он поступил?

– Ретировался, – Дик крутнулся вместе с креслом. – Не нравится мне эта публика. Позавчера на пару минут оставил Розмари у входа в магазин, и тут же какой-то офицерик принялся гоголем расхаживать перед ней взад-вперед, то и дело прикасаясь к фуражке.

– Не знаю, – помолчав немного, сказал Коллис. – Я жил бы, скорее, уж здесь, чем в Париже, где тебе каждую минуту в карман залезть норовят.

Коллису было здесь хорошо, и он гнал от себя все, что грозило испортить ему настроение.

– Не знаю, – повторил он. – Мне здесь нравится.

Дик вызвал из памяти картину, несколько дней назад запечатлевшуюся в его мозгу, и принялся разглядывать ее. Он шел к отделению «Американского экспресса» мимо благоухающих кондитерских виа Национале, миновал грязный туннель, поднялся по Испанской лестнице, и душа его воспарила при виде цветочных лотков и дома, в котором умер Китс. Его занимали только люди, города он осознавал едва-едва, отмечая лишь стоявшую в них погоду, – пока они не окрашивались какими-то осязаемыми событиями. Рим же покончил с его мечтами о Розмари.

Появился посыльный, вручил ему записку.

«Я не пошла на день рождения, – сообщала она. – Сижу у себя в номере. Рано утром мы уезжаем в Ливорно».

Дик вернул записку посыльному, добавив к ней чаевые.

– Скажите мисс Хойт, что не нашли меня.

И, повернувшись к Коллису, предложил перебраться в «Бонбоньери».

На прощание они мельком оглядели так и сидевшую у стойки проститутку, уделив ей минимум взыскуемого ее профессией внимания, и она ответила им живым и смелым взглядом; они прошли по пустому вестибюлю, удрученному шторами, в чьих чопорных складках сохранялась викторианская пыль; они покивали ночному портье, и тот ответил кивком, полным скорбного подобострастия, присущего всем ночным служителям. Потом они ехали в такси по безрадостным улицам, пронизывая сырую ноябрьскую ночь. Женщин на улицах не было, только стайки бледных мужчин в темных, наглухо застегнутых плащах стояли на панелях, за холодными каменными бордюрами.

– Боже ты мой! – вздохнул Дик.

– Что такое?

– Не идет у меня из головы тот малый: «Я все же думаю, что столик заказан княжной Орсини». Знаете, кто они такие, эти старинные римские семейства? Разбойники, которые после распада Рима прибрали к рукам храмы и дворцы и сели народу на шею.

– А мне Рим по душе, – стоял на своем Коллис. – Может, вам на бега заглянуть?

– Я не любитель бегов.

– Женщины там точно с цепи срываются…

– Да я просто-напросто знаю – ничто мне здесь не понравится. Я люблю Францию, где каждый мнит себя Наполеоном, – а здесь каждый мнит себя Христом.

В «Бонбоньери» они спустились в кафешантан, обшитый панелями, которые выглядели среди холодного камня безнадежно недолговечными. Апатичный оркестрик наигрывал танго, с десяток пар передвигались по просторному полу замысловатой, грациозной поступью, столь оскорбительной для американского глаза. Избыток официантов на корню пресекал любую суету и шумиху, какую способна создать даже небольшая компания энергичных людей; во всей этой сцене главенствовало, вдыхая в нее подобие жизни, ожидание конца чего-то – танца, ночи, равновесия сил, хранящих ее от распада. Попавший сюда восприимчивый человек мгновенно понимал: что бы он ни искал, здесь ему этого не найти.

Для Дика это было яснее ясного. Он огляделся – а ну как взгляд его зацепится за нечто такое, что позволит ему продержаться еще час на подъеме духа, а не на одном лишь воображении. Но ничего не увидел, и пришлось вновь ухватиться за Коллиса. Дик уже описал ему кое-какие из своих нынешних настроений и почувствовал скуку – у слушателя его и память была коротка, и реакции притуплены. А проговорив с ним еще с полчаса, ощутил не подъем духа, но упадок.

Они выпили бутылку итальянского «муссо», и Дик побледнел, стал несколько шумноват. Он подозвал к их столику дирижера, напыщенного, неприятного багамского негра, и через несколько минут разругался с ним.

– Вы попросили меня присесть.

– Ладно. И дал вам пятьдесят лир, так?

– Ладно. Ладно. Ладно.

– Ладно. Я дал вам пятьдесят лир, так? А потом вы подходите и просите меня засунуть еще какие-то деньги в трубу!

– Вы попросили меня присесть, так? Попросили?

– Я попросил вас присесть и дал вам пятьдесят лир, так?

– Ладно. Ладно.

Разозлившийся негр встал и ушел, оставив Дика в настроении еще более скверном. Но тут он увидел девушку, улыбнувшуюся ему с другого конца зала, и сразу же блеклые фигуры окружавших его римлян словно отпрянули, обрели благопристойность и робость. Юная английская девушка, светлые волосы, здоровое, приятное английское личико, – она улыбнулась снова, посылая ему приглашение, которое он мигом понял, которое отрицает существование плоти, даже лаская ее.

– Или вам карта поперла, или я ничего не смыслю в бридже, – сказал Коллис.

Дик встал и направился к девушке.

– Вы не танцуете?

Пожилой англичанин, с которым она сидела за столиком, почти виновато сказал:

– Я скоро ухожу.

Протрезвевший от возбуждения Дик танцевал. Он обнаружил в этой девушке отсветы всего, чем когда-то радовала его Англия, – веселый голос ее напоминал о тихих парках на взморье, и, отклоняясь назад, чтобы лучше видеть ее лицо, Дик говорил с ней так искренне, что голос его подрагивал. Она пообещала прийти, когда ее спутник уйдет, к столику Дика и Коллиса, посидеть с ними. Англичанин встретил ее возвращение новыми извинениями и улыбками.

Дик же, вернувшись к своему столику, заказал еще одну бутылку игристого.

– Она похожа на какую-то киноактрису, – сказал он. – Никак не вспомню какую.

Он нетерпеливо оглянулся через плечо:

– Не понимаю, что ее задерживает?

– Я бы с удовольствием занялся фильмами, – задумчиво сообщил Коллис. – Предполагается, что я перейму отцовский бизнес, но он не кажется мне таким уж привлекательным. Двадцать лет просидеть в бирмингемской конторе это…

В голосе его звучало недовольство натиском материалистической цивилизации.

– Ниже вашего достоинства? – осведомился Дик.

– Нет, я не о том.

– Именно о том.

– Откуда вам знать, что я имел в виду? И если вы так любите работать, то почему не практикуете?

К этому времени настроение испортилось у обоих, но, поскольку головы их туманил хмель, о размолвке своей они миг спустя забыли. Коллис решил, что ему пора уходить, на прощание они тепло пожали друг другу руки.

– Подумайте об этом, – с глубокомысленным видом сказал Дик.

– О чем?

– Вы знаете.

Чуть раньше он что-то такое говорил Коллису об отцовском бизнесе – и дал молодому человеку дельный, мудрый совет.

Клэй растворился в пространстве. Дик прикончил бутылку, еще раз потанцевал с англичанкой, заставив свое не очень послушное тело отважно кружиться и скользить по полу. А затем случилось нечто удивительное. Он танцевал с девушкой, музыка смолкла, – и девушка вдруг исчезла.

– Вы ее не видели?

– Кого?

– Девушку, с которой я танцевал. Вдруг раз, и пропала. Должна быть где-то здесь.