– Повеселись, Дик, прошу тебя, – попросила его Николь. – Познакомься с какой-нибудь малышкой, потанцуй с ней.

– Да о чем я с ней разговаривать буду?

Низкий, почти хриплый голос Николь поднялся на несколько нот, имитируя кокетливую меланхолию:

– Скажи: «Малышка, какая же вы хорошенькая». О чем же с ними еще разговаривать?

– Не люблю я этих малышек. Вечно от них оливковым мылом пахнет да мятными леденцами. Танцую с такой, а мне все кажется, что я детскую коляску перед собой толкаю.

Тема была опасная – Дик осторожничал, изображал стеснительность и старался на юных дев даже не смотреть.

– Давайте-ка поговорим о делах, – сказала Бэйби. – Прежде всего есть новость из дома – об участке, который мы обычно называем «вокзальным». Железнодорожная компания поначалу выкупила у нас только его середку, но теперь ей понадобилось и все остальное, а участок принадлежал маме. Придется подумать, во что нам вложить эти деньги.

Англичанин, сделав вид, что ему претит столь низменный поворот разговора, пошел приглашать девушку на танец. Проводив его неуверенным взглядом американки, пребывающей в плену пожизненной англофилии, Бэйби с ноткой вызова в голосе продолжила:

– Деньги большие. По три сотни тысяч на каждую. Я моими инвестициями распоряжаюсь сама, но Николь ничего о ценных бумагах не знает, да и вы, полагаю, тоже.

– Мне пора поезд встречать, – уклонился от ответа Дик.

Выйдя наружу, он вдохнул сырые снежные хлопья, которые были уже не видны на фоне темнеющего неба. Трое детей, проезжавших мимо в санях, прокричали на непонятном языке какое-то предупреждение; он услышал, как на ближайшем повороте они закричали снова, а чуть дальше послышался звон колокольчиков на санях, в темноте поднимавшихся в гору. Вокзал выжидающе посверкивал, юноши и девушки встречали других юношей и девушек, к приходу поезда Дик перенял ритм их движений и притворился перед Францем Грегоровиусом, что ему пришлось на целых полчаса оторваться от здешних нескончаемых удовольствий. Однако Франц оказался нацеленным на что-то с силой, отражавшей всякие попытки Дика навязать ему другое настроение. «Я могу на день приехать в Цюрих, – написал ему в ответ на просьбу о встрече Дик, – или вы могли бы выбраться в Лозанну». Франц же ухитрился выбраться аж в Гштад.

Францу уже исполнилось сорок. К его здоровой зрелости добавились приятные церемонные манеры, однако наибольшее удовольствие доставляло ему несколько отдававшее чванливостью ощущение надежности своего положение, оно позволяло Францу с презрением относиться к потерпевшим крушение богачам, которых он лечил. Он мог бы получить от своих ученых предков в наследство более видное место в мире, но отдал предпочтение, и, похоже, сознательно, положению скромному, о чем свидетельствовал хотя бы сделанный им выбор супруги. Когда он и Дик пришли в отель, Бэйби Уоррен, произведя беглый осмотр, не обнаружила во Франце ни одного из почитаемых ею отличительных признаков – обходительности и прочих неуловимых достоинств, по которым люди из привилегированных кругов распознают друг друга, – и в дальнейшем обращалась с ним, как с существом второго разряда. Николь всегда немного побаивалась его. А Дику Франц нравился, как нравились все друзья, без оговорок.

Вечером они спустились в деревню на маленьких санях, исполнявших здесь ту же роль, что гондолы в Венеции. Целью их был отель со старомодной швейцарской пивной, обшитой деревом, гулкой, полной часов, бочонков, глиняных кружек и оленьих рогов. Сидевшие за ее длинными столами компании сливались в одну большую, все как один ели фондю – до странного неудобоваримый вариант валлийского гренка с сыром, – облегчая выполнение этой задачи глинтвейном.

Здесь было занятно – так выразился молодой англичанин, и Дик признал, что другого слова не подберешь. От бодрящего, ударявшего в голову вина у него стало легко на душе, и Дик сделал вид, что мир вновь приведен в полный прядок седыми мужчинами золотых девяностых, которые садились за пианино и молодыми голосами выкрикивали старые песенки, а клубами ходивший по залу дым смягчал яркость нарядов. На миг ему показалось, что все они плывут на корабле и берег уже совсем близко, и в лицах всех здешних женщин он читал одно и то же невинное ожидание возможностей, всегда кроющихся в такой обстановке, в ночи. Он огляделся, пытаясь понять, здесь ли та, особо отмеченная им девушка, и ему показалось, что она сидит за столом позади него, но тут же забыл о ней, и придумал какой-то вздор, и попытался развеселить им свою компанию.

– Мне нужно поговорить с вами, – сказал по-английски Франц. – Я приехал всего на сутки.

– Я сразу заподозрил – у вас что-то есть на уме.

– У меня есть план – просто чудесный. – Его ладонь легла на колено Дика. – План, который изменит наши жизни.

– И какой же?

– Дик, существует клиника, которую мы могли бы купить, – почтенная клиника Брауна на Цугском озере. Современная, если не считать нескольких мелочей. Он болен, хочет уехать в Австрию, – думаю, чтобы там умереть. Это возможность, равной которой нам не найти никогда. Вы и я – какая пара! Вы только не говорите ничего, пока я не закончу.

По желтоватому блеску в глазах Бэйби Дик понял, что она их слышит.

– Мы должны вместе взяться за дело. Слишком сильно ваши руки оно не свяжет, но вы получите базу, исследовательскую лабораторию, центр. Сможете жить при клинике – ну, скажем, не больше полугода, пока погода будет хорошая. А на зиму уезжать во Францию или в Америку и писать, основываясь на свежем клиническом опыте, – Франц понизил голос. – Да и ей, когда под рукой окажется клиника с правильной атмосферой, выздоравливать будет легче.

На лице Дика появилось выражение, эту тему отнюдь не одобрявшее, и Франц, быстро облизав губы, оставил ее.

– Мы могли бы стать партнерами. Я – исполнительным директором, вы – теоретиком, блестящим консультантом и тому подобное. Я себя знаю – не гений, в отличие от вас. Но, думаю, я обладаю большими способностями – на свой лад; я свободно владею большинством современных клинических методов. И иногда месяцами практически возглавляю нашу клинику. Профессор говорит, что мой план превосходен, советует всерьез приняться за его осуществление. Тем более что он, по его словам, собирается жить вечно и работать до последней минуты.

Прежде чем перейти к обсуждению деталей, Дик соорудил в воображении несколько картин будущего.

– А финансовая сторона? – спросил он.

Франц выпятил подбородок, приподнял брови, наморщил лоб, выдвинул вперед кисти рук, локти, плечи, напряг мышцы ног – до того, что брюки его пошли буграми, – подтянул сердце к горлу, а голос поближе к нёбу.

– То-то и есть! Деньги! – посетовал он. – Моих не хватит. Цена в американских деньгах – двести тысяч долларов. Обновления – э-э… – он пожевал губами, словно с сомнением пробуя это слово на вкус, – …шаги, с необходимостью которых вы согласитесь, обойдутся в двадцать тысяч американских долларов. Но эта клиника – золотая жила, уверяю вас, хоть я и не видел пока ее бухгалтерских книг. За двести двадцать тысяч долларов мы получим верный доход в…

Бэйби так ерзала от любопытства, что Дик решил привлечь ее к разговору:

– У вас большой опыт, Бэйби, не говорит ли он вам, что, когда европеец хочет срочно-срочно увидеть американца, это неизменно связано с деньгами?

– А в чем дело? – невинно осведомилась она.

– Сей юный приват-доцент полагает, что нам следует взяться за большое дело и постараться завлечь сюда из Америки людей, переживших нервный срыв.

Франц в тревоге уставился на Бэйби, а Дик продолжал:

– Но кто мы такие, Франц? У вас солидная репутация, я написал два руководства. Довольно ли этого, чтобы привлечь кого-либо? Да и нет у меня таких денег – даже десятой их части нет. – Франц цинично улыбнулся. – Честное слово. Николь и Бэйби богаты, как Крез, однако я наложить лапу на их состояния покамест не сумел.

Теперь к разговору прислушивались все – интересно, подумал Дик, слушает ли его и сидящая сзади девушка? Идея показалась ему привлекательной. Он решил предоставить Бэйби говорить за него – как все мы нередко позволяем женщинам высказываться на темы, в которых они мало что смыслят. А Бэйби вдруг обратилась в своего деда, хладнокровного и склонного к риску.