Однако сейчас это внушало Дику тревогу. Он сожалел о годах, впустую потраченных им в Нью-Хейвене, но главным образом его беспокоило противоречие между все возраставшей роскошью, в которой жили Дайверы, и сопровождавшей ее потребностью показать себя. Вспоминая рассказ румынского знакомца о человеке, который потратил годы на изучение мозга армадилла, Дик начинал подозревать, что усердные немцы сидят сейчас вокруг библиотек Берлина и Вены и строчат свое, понемногу бессовестно опережая его. И почти уже решил оставить работу в нынешнем ее виде и опубликовать недокументированный том в сотню тысяч слов, который послужит введением к последующим более академичным трудам.
И сейчас, расхаживая по кабинету под лучами предвечернего солнца, он окончательно утвердился в этом решении. Новый план позволит ему к весне сдать книгу издателю. Если обладающего его энергией человека, думал Дик, целый год преследуют все возрастающие сомнения, это указывает на какой-то изъян в его замысле.
Он разложил по стопкам страниц с заметками к книге позолоченные бруски металла, которые служили ему пресс-папье. Подмел пол – слуги в кабинет не допускались, – прошелся моющим средством по умывальной, она же уборная, починил ширму и отправил заказ в Цюрихский издательский дом. А затем выпил унцию джина, вдвое разбавив ее водой.
За окном он увидел в парке Николь. Надо бы пойти, поговорить с нею, – перспектива, которая тяжким грузом легла ему на сердце. Придется изображать перед ней совершенную безупречность – сегодня, завтра, на следующей неделе, в следующем году. Тогда, в Париже, он всю ночь прижимал ее к себе, пока Николь крепко спала, наглотавшись люминала; а рано утром постарался нежными словами, заботливостью уничтожить ее еще не успевшее даже оформиться замешательство и зарылся лицом в ее ароматные волосы, и она снова заснула. Тогда он перешел в соседнюю комнату и договорился по телефону обо всем, что ему требовалось. Розмари следовало перебраться в другой отель, снова стать «Папенькиной дочкой» и даже отказаться от прощания с ними. Владельцу отеля, мистеру Мак-Бету, надлежало обратиться в трех китайских обезьянок. Втиснув в чемоданы многочисленные коробки и свертки с покупками, Дик и Николь в полдень выехали на Ривьеру.
Тогда-то и наступила реакция. Едва они устроились в купе спального вагона, Дик увидел, что Николь ожидает ее, и реакция пришла, быстро и страшно, еще до того, как поезд прошел через предместья, – а тем временем инстинкты твердили Дику только одно: соскочить, пока поезд не набрал полный ход, вернуться, найти Розмари, посмотреть, чем она занята. Он открыл книгу, нацепил, глядя в нее, пенсне, зная, что Николь наблюдает за ним, лежа напротив на полке. Читать он не смог и потому притворился усталым, закрыл глаза и прилег, но она все равно наблюдала и, хоть веки ее наполовину слипались от насланного снотворным похмелья, чувствовала облегчение, и была почти счастлива, ведь Дик снова принадлежал только ей.
С закрытыми глазами стало еще хуже, поскольку так в него с легкостью вторгался ритм находки и утраты, однако нельзя было допустить, чтобы Николь поняла, какое беспокойство снедает его, и потому Дик пролежал до полудня. За ленчем он немного взбодрился, – вкусная еда неизменно приходит человеку на помощь; тысячи ленчей в кафе и ресторанах, спальных вагонах, буфетах, в аэропланах были, если вспомнить их все, могучим подспорьем. Привычная торопливость поездных официантов, бутылочки с вином и минеральной водой, великолепная кухня экспресса «Paris-Lyons-Méditerranee»[95] создавали иллюзию, что все осталось как прежде, и тем не менее это была первая поездка в обществе Николь, ведшая его, скорее, прочь от чего-то, чем к чему-то. Он выпил всю бутылку вина (не считая бокала, налитого им Николь), они поговорили о доме, о детях. Но стоило им вернуться в купе, на них снова напало молчание, подобное давешнему, в ресторане напротив Люксембургского сада. Удаляясь от мест, в которых ты изведал горе, всегда почему-то считаешь необходимым повторить обратным порядком шаги, которые привели тебя в них. Непривычное нетерпение овладело Диком, а Николь вдруг сказала:
– По-моему, плохо, что мы вот так бросили Розмари – думаешь, с ней все будет хорошо?
– Конечно. Она способна позаботиться о себе, где бы ни оказалась… – И сообразив, что такая характеристика, пожалуй, принижает ее, Дик добавил: – В конце концов, Розмари – актриса и, хоть она всегда может рассчитывать на мать, ей просто необходимо уметь самой блюсти свои интересы.
– Она такая привлекательная.
– Она еще ребенок.
– Но привлекательный ребенок.
Так они перебрасывались бессмысленными словами, и каждый говорил то, что, по его мнению, должен был думать другой.
– Она не так умна, как я поначалу думал, – подсказывал Дик.
– Она очень сообразительна.
– Не очень… от нее исходит устойчивый аромат детской.
– Она прелестна – совершенно прелестна, – отрешенно, однако с напором сказала Николь, – и так хороша была в картине.
– Режиссер попался умелый. Если как следует разобраться, личность ее там не видна.
– А по-моему, видна. И я понимаю, какой очаровательной должны находить ее мужчины.
Сердце Дика сжалось. Какие мужчины? И сколько их?
Я опущу шторку, ты не против?
Да, опусти, слишком яркий свет.
Где она сейчас? С кем?
– Пройдет год-другой, и ей станут давать больше лет, чем тебе.
– Ничего подобного. Я как-то сделала с нее набросок на театральной программке. Думаю, ее молодости хватит надолго.
У обоих в тот вечер было неспокойно на душе. Через пару дней Дик постарается изгнать из памяти призрак Розмари, не дожидаясь, когда тот навсегда обоснуется в их доме, однако сейчас ему не хватало на это сил. Обойтись без боли бывает порою труднее, чем отказать себе в удовольствии, а в те мгновения память владела им настолько, что Дику оставалось только одно – притворствовать. Но делать это становилось все труднее, потому что теперь Николь, которой за столькие-то годы следовало бы научиться распознавать в себе тревожные симптомы и защищаться от них, раздражала Дика. За последние две недели она срывалась дважды: в первый раз во время ночного обеда в Тарме, когда он обнаружил Николь в ее спальне обессилившей от полоумного смеха, с которым она объясняла миссис Мак-Киско, что та не сможет попасть в ванную комнату, потому что ключ от нее бросили в колодец. Миссис Мак-Киско была поражена, возмущена, сбита с толку, но тем не менее кое-что поняла, пусть и немногое. Дика случившееся не так уж и встревожило, поскольку Николь быстро раскаялась в своем поведении. Она даже позвонила в отель Госса, однако Мак-Киско оттуда уже съехали.
Второй срыв, парижский, был совершенно иным, да и первый приобрел после него совсем иное значение. Возможно, он был пророчеством, говорившим о новом цикле, новом pousse[96] ее болезни. Пройдя через совершенно непрофессиональные, долгие страдания во время рецидива, случившегося после рождения Топси, Дик волей-неволей приобрел некоторую закалку, научился мысленно отделять Николь больную от Николь здоровой. Однако из-за этого ему стало труднее отличать свою профессиональную, бывшую средством самозащиты бесстрастность от новой холодности, поселившейся в его сердце. Безразличие, лелеем ли мы его или от него отворачиваемся, – пусть себе выдыхается, – обращается в пустоту, и Дик понемногу научился опустошать свою душу, освобождать ее от Николь и против собственной воли отрицать само ее существование, относиться к ней с эмоциональным пренебрежением. В книгах нам иногда встречается фраза «шрамы зарубцевались» – вольная аналогия с заболеванием кожи, – но в жизни такого просто-напросто не бывает. Открытые раны, да, встречаются и порой даже стягиваются до размера булавочного острия, но все равно остаются ранами. Следы страданий разумнее сравнивать с утратой пальца или приобретением слепоты на один глаз. Мы можем не вспоминать о них даже раз в году, но, вспоминая, знаем – ничего тут поправить нельзя.
