– Все это очень хорошо…

Бэйби была права и знала это. Ее отец и какой-то священник – тут и сравнивать нечего. Уоррены были герцогами, только что без титула, – одна лишь фамилия их, будучи занесенной в регистрационный журнал отеля, поставленной под рекомендацией, использованной в сложной ситуации, творила с людьми психологические чудеса, а это, в свой черед, сформировало представления Бэйби о ее положении в обществе. Она многое узнала об этих тонкостях от англичан, которые знали о них все вот уже двести лет. Чего она не знала, так это того, что по ходу их разговора Дик дважды подходил вплотную к тому, чтобы бросить ей в лицо отказ от женитьбы, встать и уйти. Положение спасла Николь, отыскав глазами их столик и просияв, она направилась к ним, светлая, свежая, выглядевшая в этот сентябрьский день обновленной.

«Здравствуйте, адвокат. Завтра мы уезжаем в Комо, пробудем там неделю, а оттуда вернемся в Цюрих. Вот я и захотела, чтобы вы с сестрой все уладили, тем более что нас не волнует, сколько денег я получу. Мы собираемся провести в Цюрихе два очень тихих года, а на это средств Дика хватит. Нет, Бэйби, я гораздо практичнее, чем ты думаешь… Деньги нужны мне лишь на покупку одежды и кое-каких вещей… Боже, но это куда больше, чем… Неужели семья может позволить себе расстаться с такими деньгами? Да я и потратить-то их никогда не смогу. И у тебя столько же? Так много? Но почему ты получила больше… это из-за того, что меня сочли недееспособной? А, ну хорошо, пусть моя доля подрастает… Нет, Дик никакого отношения к этому иметь не желает. Придется мне раздуваться от важности сразу за двоих… Бэйби, в том, что такое Дик, ты смыслишь не больше, чем в… Так где мне расписаться? О, простите.

…Как хорошо, когда мы вместе и совсем одни, правда, Дик? И ничего мы другого не можем, только становиться все ближе друг к другу. Скажи, мы так и будем любить и любить? Да, но я люблю сильнее, я сразу чувствую, когда ты отдаляешься от меня, даже чуть-чуть. Какое же это чудо, просто быть, как все, – протянешь руку, и вот он, ты, теплый, рядом со мной в постели.

…Будьте любезны, позвоните моему мужу в клинику. Да, книжка хорошо продается повсюду, – они хотят издать ее на шести языках. Я должна была сделать французский перевод, но в последнее время сильно уставала… все боюсь упасть, я такая тяжелая, неуклюжая… как сломанная неваляшка, которая не может стоять прямо. Ко мне прижимается под сердцем холодный стетоскоп, а самое сильное мое чувство: «Je m’en fiche de tout»[90]… Ох, та бедняжка в больнице, с синим младенцем – уж лучше бы мертвый. Разве не чудесно, что нас теперь трое?

…По-моему, это неразумно, Дик – у нас сколько угодно причин снять квартиру побольше. Почему мы должны наказывать себя за то, что у Уорренов денег больше, чем у Дайверов? О, спасибо, camerière[91], но мы уже передумали. Вон тот английский священник говорит, что у вас в Орвието великолепное вино. Не терпит перевозок? Наверное, потому мы о нем никогда и не слышали, хоть вино и любим».

Озера утоплены в бурую глину, склоны все в складках, как животы. Фотограф снял меня – волосы свисают за поручни суденышка, идущего к Капри. «Прощай, Голубой грот, – пел лодочник, – ско-о-оро свидимся снова». А после – вниз по жаркому зловещему голенищу итальянского сапога, где ветер шумит, огибая жутковатые замки, и мертвые смотрят на нас с холмов.

…Судно мне нравится, мы гуляем вдвоем по палубе, в ногу. Тут есть один ветреный угол, каждый раз, как мы огибаем его, я наклоняюсь вперед, сопротивляясь нажиму ветра, и потуже запахиваю плащ, но стараюсь не сбиться с ритма, который задает Дик. На ходу мы распеваем такую вот чепуху:

С Диком весело, – люди в шезлонгах смотрят на нас, какая-то женщина пытается расслышать, что мы поем. Песня надоедает Дику – что же, Дик, погуляй один. Когда ты один, твоя походка меняется, дорогой, как будто воздух становится плотнее и тебе приходится пробиваться сквозь тени шезлонгов и дым, стекающий вниз от пароходных труб. Ты почувствуешь, как твое отражение перескальзывает из глаз в глаза у тех, кто смотрит на тебя. Ты больше не защищен слоем изоляции, но, полагаю, чтобы отпрянуть от жизни, нужно притронуться к ней.

Я сижу на раме спасательной шлюпки, смотрю в море, волосы мои развеваются и сияют. Мой силуэт неподвижно рисуется в небе, это судно создано для того, чтобы нести меня вперед, в синюю безвестность будущего, я – Афина Паллада, благоговейно вырезанная из дерева и закрепленная к носу галеры. В публичных туалетах плещется вода, и агатово-зеленое дерево водяной пыли преображается и жалуется за кормой.

…Мы много поездили в этом году – от залива Вуллумулу до Бискры. На самом краю Сахары мы въехали в тучу саранчи, и наш шофер благодушно сообщил, что это не саранча, а шмели. Ночами – низкое небо, заполненное чужим бдительным Богом. О, бедные маленькие племена Улед-Наила; ночь выдалась шумной – били барабаны сенегальцев, пели флейты, стенали верблюды, и туземцы топотали вокруг в сандалиях, сделанных из старых автомобильных покрышек.

Но я тогда снова взялась за старое, поезда и пляжи были мне безразличны. Потому он и повез меня путешествовать, – после рождения второго ребенка, моей девочки, Топси, меня опять окутала тьма.

…Если бы я могла перемолвиться с мужем, но он счел нужным бросить меня здесь, оставить в руках людей, которые ничего не умеют. Вы говорите, что у моего ребенка черная кожа, – нелепость, дешевая шуточка. Мы отправились в Африку лишь для того, чтобы осмотреть Тимгад, потому что главный мой жизненный интерес – археология. Я устала быть незнайкой и все время выслушивать напоминания об этом.

…Когда я прихожу в себя, мне хочется быть достойным человеком, Дик, таким, как ты… я изучила бы медицину, но теперь уже слишком поздно. Нам нужно потратить мои деньги и обзавестись домом – я устала от квартир, устала ждать твоего возвращения. Тебе же надоел Цюрих, ты не можешь найти здесь время для сочинения книги, а ведь сам говоришь, что ученый, который не пишет, расписывается в собственной слабости. А я обозрею все поле человеческого знания, выберу в нем что-нибудь и изучу – будет за что держаться, если я снова начну разваливаться на куски. Ты поможешь мне, Дик, и я больше не буду чувствовать себя такой виноватой. Мы с тобой заживем у теплого пляжа, и оба станем коричневыми и молодыми.

…Этот дом будет рабочим прибежищем Дика. О, идея пришла нам в голову одновременно. Мы дюжину раз проезжали мимо Тарме, но однажды поднялись туда и увидели пустые дома, только в двух хлевах и теплилась жизнь. Землю мы купили через одного француза, однако военный флот, прознав, что американцы приобрели часть деревни в холмах, мигом прислал сюда шпионов. Они перерыли в поисках пушек все строительные материалы, и в конце концов Бэйби пришлось подергать ради нас за кое-какие ниточки в Париже, в Affaires Etrangères[92].

Летом на Ривьеру никто не приезжает, поэтому мы не ожидаем наплыва гостей, будем работать. Французов здесь мало – на прошлой неделе появилась Мистингетт[93] (и удивилась, обнаружив, что отель открыт), был еще Пикассо и человек, сочинивший «Pas sur la Bouche»[94].

…Дик, почему ты записал нас в отеле как «мистера и миссис Дайвер» вместо «доктора и миссис Дайвер»? Я спрашиваю просто так – просто пришел в голову вопрос… Ты учил меня, что работа – это все, и я тебе верю. А еще ты говорил, что человек – это знания, что, перестав узнавать новое, он становится как все, и главное – занять высокое положение до того, как ты перестанешь накапливать знания. Если ты хочешь перевернуть все с ног на голову, будь по-твоему, но должна ли и твоя Николь ходить, как ты, на руках, мой милый?