По окончании ленча Дик вернулся к себе на виллу. У сидевшей в гостиной Николь лицо было странное.

– Прочти-ка, – сказала она.

Дик развернул письмо. Прислала его женщина, которую недавно выписали из клиники, хоть состояние ее и внушало докторам сомнения. Письмо без околичностей обвиняло Дика в том, что он совратил дочь этой женщины, бывшей рядом с матерью на критической стадии ее болезни. Миссис Дайвер, говорилось в письме, интересно будет узнать, получив эти сведения, кто такой «на самом деле» ее муж.

Дик перечитал письмо. Составленное на чистом и точном английском, оно тем не менее было письмом маньячки. Один-единственный раз Дик удовлетворил просьбу дочери, кокетливой брюнеточки, и взял ее с собой в Цюрих, а вечером вернул в клинику и на прощание поцеловал – машинально, почти снисходительно. Позже девушка попыталась обратить случившееся в роман, но Дик никакого интереса к ней не проявил, и впоследствии, а может быть, и вследствие этого она его невзлюбила и вскоре забрала мать из клиники.

– Это написано душевнобольной, – сказал он. – Никаких отношений у меня с этой девушкой не было. Она мне даже не нравилась.

– Да, – сказала Николь, – так я и стараюсь думать.

– Не могла же ты поверить в эту чушь?

– Я все время торчу здесь, безвылазно.

Дик присел рядом с ней и, добавив в свой голос укора, сказал:

– Это нелепость. Какое-то письмо от помешанной…

– Я тоже была помешанной.

Он встал и произнес голосом более властным:

– Давай не будем возиться с этой нелепицей, Николь. Иди собери детей, и поедем.

Дик вел машину, минуя один озерный мысок за другим, солнечный свет и вода отблескивали в ветровом стекле, пока машина не укрывалась от этого блеска в очередном хвойном туннеле. Это была машина Дика, карликовый «рено», такой маленький, что головы пассажиров торчали из него наружу – не считая голов сидевших на заднем сиденье детей, между которыми возвышалась, как мачта, Мадемуазель. Все они знали каждый километр дороги, знали, где услышат запах сосновых игл, где увидят черный печной дым. Высокое солнце сопровождало их, лучи его яростно били в глаза, растекались по соломенным шляпам детей

Николь молчала, Дику было не по себе от ее прямого, жесткого взгляда. Он часто испытывал рядом с ней одиночество, и нередко она досаждала ему недолгими личными откровениями, которые приберегала исключительно для него. «Я совсем как то – нет, скорее как это», – однако сегодня он обрадовался бы, ненадолго услышав дробную трескотню Николь, мельком открывавшую ее мысли. Положения, чреватые наибольшей опасностью, создавались, когда она уходила в себя и двери за собой закрывала.

В Цуге Мадемуазель покинула машину, оставив их вчетвером. Проехав сквозь целый зверинец мамонтовидных, расступавшихся перед ними паровых катков, Дайверы достигли Сельской ярмарки. Дик устроил машину на стоянке и, поскольку Николь так и сидела без движения, глядя на него, сказал: «Выходи, милая». Губы ее вдруг разделились в страшной улыбке, и живот Дика стянуло узлом, однако он, словно не заметив ничего, повторил: «Выходи. Ты не даешь вылезти детям».

– О, я выйду, будь уверен, – ответила она, выдрав эту фразу из какой-то истории, раскручивавшейся в ее голове так быстро, что он не мог ухватить ни одной подробности. – Не беспокойся. Я выйду.

– Так выходи же.

Они шли бок о бок, однако Николь смотрела в сторону, и на лице ее по-прежнему играла холодная ироническая улыбка. Ланье пытался заговорить с ней, но лишь после нескольких таких попыток ей удалось сосредоточить внимание на чем-то конкретном, на балаганчике Панча и Джуди и, словно зацепившись за него, сориентироваться в том, что ее окружало.

А Дик старался придумать, как ему вести себя. Двойственность отношений с Николь – отношений с одной стороны мужа, с другой психиатра, – все сильней и сильней парализовала его мыслительные способности. За эти шесть лет она несколько раз вынуждала Дика переходить границу допустимого, уступать бессильной, сентиментальной жалости либо упражняться в острословии, фантастическом и бессвязном, и он только задним числом понимал, что позволил себе расслабиться, что Николь вновь переиграла и его, и все присущее ему здравомыслие.

Обсудив с Топси балаганчик – тот ли там Панч, которого они видели в прошлом году в Каннах, – семья пошла дальше, среди лотков, под синим небом. Женские чепчики над бархатными безрукавками, яркие, раскидистые юбки самых разных кантонов выглядели жеманно-скромными среди голубых и оранжевых фургонов и киосков. Из шатра, в котором показывали танец живота, неслись завывания и позвякиванье.

Николь бросилась бежать совершенно неожиданно, – Дик не сразу и обнаружил-то, что рядом ее уже нет. Он различил вдалеке ее вившееся среди людской толпы желтое платье, охряный стежок на стыке реальности с нереальностью, и кинулся вслед за ним. Бег Николь был скрытным, таким же было и преследование. Послеполуденный жар пронизали после побега Николь вскрики и ужас, и Дик совершенно забыл о детях, но вскоре развернулся и бегом вернулся к ним, и заметался, держа их за руки, туда и сюда, и взгляд его тоже метался – от палатки к палатке.

– Madame! – крикнул он молодой женщине, сидевшей за белым лотерейным барабаном. – Est-ce que je peux laisser ces petits avec vous deux minutes? C’est très urgent-je vous donnerai dix francs.

– Mais oui[100].

Он подвел детей к ее палатке.

– Alors-restez avec cette gentille dame.

– Oui, Dick[101].

Дик снова понесся по следу Николь, но той нигде уже видно не было; он обежал по кругу карусель, стараясь не отставать от ее фигурок, и только тут понял, что бежит, не отрывая взгляда от одной и той же лошадки. Он протолкался сквозь толпу к стойке буфета, а оттуда, вспомнив об одном из пристрастий Николь, метнулся к шатру предсказателя судьбы и заглянул внутрь. Гулкий голос приветствовал его:

– La septième fille d’une septième fille née sur les rives du Nil… entrez, Monsieur[102]…

Отпустив полу шатра, Дик побежал к озеру, к последнему plaisance[103] – медленно поворачивавшемуся в небе чертову колесу. Там он ее и увидел.

Она одиноко сидела в корзинке колеса, оказавшейся в тот миг на самом верху, и когда корзинка начала спускаться, Дик услышал громкий хохот Николь и скользнул назад, в гущу людей, заметивших при следующем обороте колеса, что она бьется в истерике.

– Regardez-moi ça!

– Regarde donc cette Anglaise![104]

Корзинка снова дошла до низу, и колесо, и музыка замедлились, около десятка людей столпилось у корзинки Николь, чей странный смех украсил их физиономии улыбками идиотского сочувствия. Впрочем, едва она увидела Дика, смех замер. Николь выскочила из корзинки, попыталась проскользнуть мимо него, однако он схватил ее за руку и повел от колеса.

– Почему ты так распускаешься?

– Ты отлично знаешь почему.

– Нет, не знаю.

– Это же ни в какие ворота не лезет – отпусти мою руку, – ты совсем уж дурой меня считаешь. Думаешь, я не видела, как та девушка смотрит на тебя – та, темненькая. Комедия, фарс – ребенок, лет пятнадцать, не больше. Думаешь, не видела?

– Остановись на минутку, успокойся.

Они присели за столик, в глазах Николь плескалась подозрительность, она поводила перед ними ладонью, как будто что-то мешало ей ясно видеть.

– Я хочу выпить… бренди.

– Бренди тебе нельзя – если хочешь, выпей пива.

– Почему это мне нельзя бренди?

– Не будем в это вдаваться. Послушай меня, вся история с девушкой – иллюзия, тебе понятно это слово?

– Ну, конечно, когда я вижу то, что ты от меня хочешь упрятать, это иллюзия.