На Дика навалилось чувство вины – как в каком-нибудь страшном сне, где нас обвиняют в преступлении, и мы знаем неоспоримо: оно и вправду совершено, и только пробудившись, соображаем, что мы-то к нему никакого касательства не имеем. Он отвел взгляд.
– Я оставил детей в палатке цыганки. Надо забрать их.
– Кем ты себя возомнил? – гневно продолжала она. – Свенгали?[105]
Четверть часа назад они были семьей. Сейчас, когда он, сам того не желая, загнал Николь в угол, Дик увидел во всех них – детях и взрослых – зачаток катастрофы, нечто взрывоопасное.
– Мы поедем домой.
– Домой! – прорычала она с таким ожесточением, что на верхней ноте голос ее надломился и сорвался. – Сидеть там и думать, что все мы гнием и пепел детей гниет в каждой шкатулке, какую я открываю? Какая мерзость!
Дик почти с облегчением увидел, что последние ее слова выхолостили ярость Николь, что и сама она ощутила это всей своей кожей, Николь же, заметив, как опустело его лицо, поникла и взмолилась:
– Помоги, помоги мне, Дик!
Волна мучительной боли просквозила его. Ужасно, что здание столь прекрасное возвести невозможно, а можно только подвесить в воздухе отдельно от него, Дика. До какой-то точки он был прав: для того мужчины и существуют, каждый из них – брус и идея, балочная ферма и логарифм. Но каким-то образом он и Николь слились в одно, не обратились в дополняющие одна другую противоположности, а уравнялись; она была и Диком тоже и иссушала его душу. Он не мог наблюдать за тем, как распадается ее личность, и не участвовать в этом распаде. Интуитивное понимание Николь воплощалось у него в нежность и сострадание, и все, что он мог, это действовать в духе современных методов, пытаться остановить распад – да, нужно будет сегодня же выписать для нее из Цюриха медицинскую сестру.
– Ты же можешь помочь мне.
От ласковой агрессивности, с которой это было сказано, Дик снова потерял почву под ногами, его потянуло к Николь.
– Ты помогал мне раньше – можешь помочь и теперь.
– Только тем, чем помогал раньше.
– Значит, может кто-то другой.
– Наверное. Но прежде всего помочь себе можешь ты. Пойдем поищем детей.
Палаток с белыми лотерейными барабанами оказалось на ярмарке много, – Дик испугался, заглянув в первую и наткнувшись на пустой непонимающий взгляд. Николь ревниво наблюдала за ним, но в поисках не участвовала, словно отвергая детей, негодуя на них как на часть простого и ясного мира, который ей хотелось повергнуть в хаос. В конце концов Дик отыскал их – окруженных женщинами, которые упоенно разглядывали его детей, как выложенный на прилавок добротный товар, и молча таращившей глаза крестьянской ребятней.
– Merci, Monsieur, ah Monsieur est trop généreux. C’était un plaisir, M’sieur, Madame. Au revoir, mes petits[106].
Назад они ехали под струящимся с неба печальным зноем; машину обременяли взаимные опасения, боль; разочарованные дети сидели, хмуро поджав губы. Горе явилось к ним в незнакомом, ужасном, темном наряде. Где-то под Цугом Николь с судорожной натугой повторила одно из прежних ее замечаний – о матово-желтом доме в стороне от дороги, который выглядел точно картина с еще не просохшей краской, но то была всего лишь попытка ухватить слишком быстро разматывавшийся канат.
Дик старался успокоиться, дать себе передышку – дома его ждала новая схватка, возможно, придется долгое время просидеть с Николь, приводя для нее вселенную в прежний вид. «Шизофрению» правильно называют раздвоением личности – Николь попеременно была то человеком, которому ничего объяснять не нужно, то тем, кому ничего объяснить нельзя. В обхождении с ней требовалось живое, положительное упорство, нужно было держать путь в реальность неизменно открытым, а путь бегства от нее труднопроходимым. Однако безумие с его блеском и разнообразием сродни воде, всегда находящей способ заполнить сточную канаву и выплеснуться из нее. Для борьбы с ним необходимы соединенные усилия многих людей. А Дик чувствовал: нужно, чтобы на этот раз Николь излечилась самостоятельно, нужно подождать, когда она вспомнит прошлое и с отвращением от него отшатнется. И устало думал о возвращении к давнему распорядку их жизни, в который они год назад внесли значительные послабления.
Он свернул к холму, перевалив который можно было срезать путь к клинике, и едва успел нажать на педаль акселератора, чтобы проскочить короткий, шедший по склону участок дороги, как машину вдруг резко бросило влево, потом вправо, потом она накренилась, встав на два колеса, и Дик, в чье ухо вопила что-то Николь, ударил по безумно вцепившейся в руль руке, попытался выровнять машину, однако она, снова вильнув, слетела с дороги, прорвалась сквозь низкие кусты, накренилась опять и неторопливо остановилась, привалясь к древесному стволу.
Дети визжали, Николь визжала, сквернословила и норовила разодрать ногтями лицо Дика. Первая его мысль была о крене машины, и, неспособный оценить его, Дик отбросил от себя руку Николь, вылез через верх, вытащил детей и только тогда увидел, что машина держится прочно. Он постоял, не зная, что предпринять, дрожа и задыхаясь.
– Ты… – крикнул он.
Николь хохотала – шумно, бесстыдно, бесстрашно и беззаботно. Человек, только что появившийся здесь, никак не подумал бы, что это она была причиной аварии; Николь хохотала, точно ребенок после некой невинной выходки.
– Что, испугался? – укорила она Дика. – Жить-то хочется!
Говорила она с таким напором, что Дик, сколь ни был он потрясен, задумался, – и вправду, уж не испугался ли он за себя и ни за кого больше, – однако, взглянув на застывшие лица детей, переводивших взгляд с одного их родителя на другого, почувствовал желание превратить ее смеющуюся маску в кровавое месиво.
Прямо над ними стояла харчевня, попасть в которую можно было, проехав полкилометра по извилистой дороге или поднявшись на сотню ярдов по лесистому боку холма.
– Возьми Топси за руку, – сказал он Ланье, – вот так, покрепче, а теперь поднимитесь на холм – видишь ту тропинку? Скажи в харчевне: «La voiture Divare est cassée»[107]. Пусть кто-нибудь спустится сюда.
Ланье, не понимавший, что случилось, но подозревавший нечто дурное, невообразимое, спросил:
– А вы, Дик?
– Мы подождем здесь.
Дети, не взглянув на мать, тронулись в путь.
– Поосторожнее, когда будете переходить дорогу! – крикнул им вслед Дик. – Сначала посмотрите в обе стороны!
Он и Николь посмотрели в глаза друг другу – глаза у обоих горели, как выходящие на один двор окна двух домов. Затем Николь достала пудреницу, взглянула в зеркальце, поправила волосы на виске. Дик наблюдал за карабкавшимися на холм детьми, пока те, добравшись до середины склона, не скрылись за соснами; тогда он обошел машину, чтобы выяснить, сильно ли она пострадала, и придумать, как вернуть ее на дорогу. На земле хорошо различались последние сто ярдов ее пути. Дика наполнило яростное отвращение, нимало на гнев не похожее.
Спустя несколько минут прибежал владелец харчевни.
– Мой Бог! – вскричал он. – Как это случилось, вы слишком быстро ехали? Вам повезло! Если б не дерево, вы бы кувырком слетели с холма!
Воспользовавшись присутствием Эмиля, реальностью его широкого черного передника, капель пота в складках лица, Дик прозаично помахал жене рукой, давая понять, что сейчас они помогут ей выбраться из машины, однако Николь перескочила через нижний ее край, не удержалась на склоне, упала на колени, встала. А после надменно понаблюдала за попытками двух мужчин сдвинуть машину с места. Дик, которого устраивало и такое ее настроение, сказал:
– Иди к детям, Николь, жди меня там.
Лишь после того, как она ушла, Дик вспомнил, что ей хотелось коньяку, а там, наверху, коньяк имеется, и сказал Эмилю, что Бог с ней, с машиной, надо будет остановить какой-нибудь грузовик, чтобы тот вытянул ее на дорогу. И оба торопливо направились к харчевне.
