— Если быть точным, то на двадцать два года.

— Много. А почему Галина именно тебя просит приехать? Там в N-ске что, своих отцов не хватает?

— Почему не хватает? Просто ее мать никогда прежде в церковь не ходила и сейчас идти не соглашается. Все какие-то условия ставит. Галинка надеется, что если я, ее брат, приеду и предложу причаститься, то мне она не откажет.

Матушка смеется:

— Короче, вы с Галинкой решили брать мать измором.

— Что делать! Времени в обрез. Неделя, вторая — и к ней уже не достучишься. Трудное поколение, эти дети войны. Вспомни Юрия Васильевича, еще одного нашего родственника. Человек ученый, доктор наук, профессор, лауреат Государственной премии. О Боге слышать не хотел. А перед самой его кончиной к нему приехала Галинка и пригласила батюшку. И что ты думаешь, наш профессор с этим батюшкой прекрасно поладили. Пообщались, и дядька покаялся. Соборовался и причащался. Я потом все сорок дней его поминал.

— Наша Галинка — апостол.

— Скорее семейный ангел-хранитель.

Раиса, моя двоюродная сестра, встретила меня, сидя на кровати. Маленькая иссохшая старушка с тоненькими ручками и ножками, в огромных пушистых тапках. Всю жизнь она работала с молодежью. Начинала пионервожатой, а потом — директором самой большой в городе школы. Всегда в центре внимания, яркая, уверенная в себе женщина, и вдруг такая грустная проза жизни.

Я расположился с ней рядом на маленьком табурете.

— Раечка, сегодня буду говорить с тобой не только как твой брат, но и как священник.

Трудно говорить о смерти с человеком, который не знает о своем диагнозе и планирует жить еще очень и очень долго. Шпаргалка со списком маминых грехов, заботливо подготовленная Галинкой, лежала в кармане моего подрясника.

Разговор нужно было с чего-то начать, и я попросил рассказать про самые первые воспоминания ее детства. Самое яркое из того, что осталось в памяти.

— Мне три с половиной года, наш состав с беженцами отправляется с Курского вокзала. Мы едва успеваем выехать за город, как начинается бомбежка.

Незадолго до эвакуации мать взялась приготовить какую-то еду и опрокинула на себя горящий примус. В вагоне ее, обгоревшую, положили на столешницу или на дверь, я уже не помню, она лежала и все время стонала.

— А как же дети? Кто смотрел за детьми?

— Как — кто? Твоя мама.

— Моя мама?!

— Да. Ты этого не знал? Она специально приехала в Москву, чтобы сопровождать сестру и троих ее маленьких детей. Нас часто бомбили. Всякий раз, когда налетали самолеты, поезд останавливался. Двери открывались, народ выскакивал из вагонов и бежал за насыпь.

Твоя мама хватала всех троих малышей, укладывала здесь же на землю и накрывала нас собою.

Потом те, кому повезло уцелеть, возвращались назад в вагоны, и мы отправлялись дальше. И так до следующего налета.

Осень 1941 года, моей маме шел восемнадцатый год. У нас с мамой всегда были доверительные отношения, но об этом эшелоне она мне почему-то никогда не рассказывала. Может, Раиса путала ее с нашей тетей Верой? Теперь об этом уже никто не расскажет.

Потом Раиса вспоминала, как они всем городом встречали у себя первого в мире космонавта — Юрия Алексеевича Гагарина и как ей повезло сидеть с ним за одним столом.

— Еще я знала летчика — героя Маресьева, видела Валентину Терешкову. Много еще кого видела, теперь уже не вспомню.

Никогда мы с ней раньше так не разговаривали. Все о каких-то проблемах или о болячках, а о войне никогда. Я предложил ей собороваться, она согласилась. Потом я ее причастил. Галина шпаргалка так и не пригодилась.

Недели через две снова звонит мне все та же племянница:

— Отец родной, что я хочу тебе сказать! Мать-то встала. Ест все подряд, поправилась, на улицу выходит. Повела ее к врачам, те удивляются, ну вот же, только что помирала бабка — и на тебе, такие метаморфозы.

Об этом разговоре с моей сестрой и о том, как они эвакуировались, я вспомнил, когда навещал в больнице нашу прихожанку. В то время с ней в одной палате лежала пожилая женщина с открытым переломом руки.

— Батюшка, — сообщает мне наша верующая, — у моей соседки память просто феноменальная. Она помнит все, вплоть до подробностей своего детства. Бывшая учительница математики, постоянно что-нибудь мне рассказывает. Речь у нее образная и очень грамотная, вот бы вам с ней пообщаться.

Я не стал отказываться и попросил представить меня Ларисе Николаевне. Узнав, что я священник, старая учительница предупредила:

— Только, батюшка, сразу условимся: человек я неверующий и взглядов своих менять не намерена.

— Лариса Николаевна, помилуйте, ни в коем случае. Просто очень хочется послушать, как вы рассказываете о вашем детстве.

Наши старики сторонним вниманием особо-то не избалованы. И, по-моему, даже немного тоскуют по временам, когда можно было стоять в очередях и запросто общаться друг с другом.

На днях подумал: в сберкассу как ни зайдешь, постоянно толпа из пенсионеров.

— Кто крайний? Я за вами.

— За мной еще одна старушка занимала, так что имейте, пожалуйста, в виду.

Я все голову ломал, откуда у наших-то пенсионеров такая платежеспособность?

Оказалось, раньше в советские годы мы за квартиру и коммунальные услуги платили сразу и в одно окошко. Теперь счета разделились на шесть-семь платежек, хотя деньги продолжаем отдавать все в то же самое окошко. Можно собрать все платежки, появиться один раз и заплатить, а можно ходить семь раз, поговорить, потолкаться, а это уже востребованность. Вот у нас и получается, не сберкасса, а клуб по интересам.

Речь у Ларисы Николаевны действительно очень правильная. Сегодня редко такое встречается. Лично я слушал ее с удовольствием.

— В школу в первый класс я, как и все дети, отправилась первого сентября 1941 года. Только учились мы недолго. Нашего учителя вскоре забрали на фронт, и мы остались без занятий. Правда, спустя какое-то время нам дали учительницу, маму троих маленьких ребятишек. Ей не на кого было их оставить, и на занятия она брала детей с собой. Детки маленькие, бегают между партами, шумят. Потому на уроках мы всем классом только и занимались тем, что успокаивали эту ребятню.

Тем временем немец все ближе подходил к Москве. Занятия в школе прекратились совсем. Появились беженцы. Сплошной молчаливой колонной эти люди двигались через город. Кто-то ехал в телеге, запряженной лошадкой, кто-то вел рядом с собой велосипед с притороченным к нему скарбом. Иногда люди передвигались на машинах, но это совсем редко. В основном они шли пешком с мешками за спиной или в руках.

Наш дом стоял рядом с дорогой. Самым первым к мосту через речку Шитку. Наша сторона до речки считалась колхозной, а та, что за мостом, — городом.

Днем к нам заезжал Михаил Иванович, председатель колхоза, привозил солому. Маму мы не видели. Она работала в городе и уходила, когда дети еще спали. Мы со старшей сестрой наполняли водой два больших ведерных чугуна, ставили их в печь, жгли солому и грели воду.

Часть соломы оставляли, к вечеру рассыпая по полу. Как начинало смеркаться, в дом заходили беженцы. В молчании согревались кипятком. Если у кого-то была какая-то еда, тут же ее съедали. Потом люди, как были в одежде, не раздеваясь, рядами укладывались на солому и проваливались в сон. Я не помню, чтобы они о чем-то разговаривали. Утром вставали, снова пили кипяток и шли дальше.

Мы собирали солому с пола и бросали ее в печь. Оставшуюся труху сметали на лопату. Помню, как шевелилась сметенная в кучу труха. Открываешь дверку печи и под радостные крики бросаешь в огонь соломенный мусор вместе со вшами. Оказавшись в огне, вши лопались, издавая звук, похожий на выстрел, а мы веселились:

— Тр а-та-та-та! Строчи, пулемет, по фашистам!

Сбрасывали с себя одежонку, хватали палки и выбегали на двор выбивать из нее насекомых. Этих паразитов оставляли замерзать на снегу. Почему мы так делали? Ведь проще и теплее было выбивать одежду в доме и «наших» вшей сжигать вместе с остальными, но мы их почему-то подразделяли.