— Самый чистый гриб. Во время войны мы в партизанском отряде рыжики только и жарили. Разложишь на противень — и на огонь. Главное, чтобы муки хватало.

Мне так понравились жареные рыжики, что, кроме них, я никаких других грибов и видеть не хотел. Только в природе вдруг случилось что-то непонятное — рыжики исчезли. Во всяком случае, из наших мест точно.

Уже потом, когда в начале восьмидесятых я переехал сюда в Россию, поселился и зажил в окружении бесконечных лесов, уже здесь я снова ринулся искать все те же рыжики. За тридцать лет бесплодных поисков лишь однажды, это еще в те далекие советские годы, нашелся один-единственный гриб, дающий на срезе рыжее молочко, да и тот оказался гнилым. Но желание вновь положить в рот и похрустеть жареным рыжиком не оставляло — наверно, чтобы ощутить и вспомнить вкус, памятный еще с детства. Во всяком случае, почему-то для меня это было важно.

Почему так дорого то, что напоминает о детстве? Впечатления, запахи, вкусы, прикосновения. Смеющиеся глаза, дождь сквозь солнце. Все это незабываемые мгновения того времени, когда ты был счастлив. Детство, даже если оно военное и голодное, все равно счастливое, потому что дети умеют мечтать. Взрослые мечтать разучились, а память о том времени, когда они были счастливы, осталась. Рыжики — это тоже оттуда.

В этом году грибов уродилось на удивление много. Все лето у нас вдоль дорог стояли машины грибников. Думаешь, ну все, после такого нашествия ни одного гриба, даже самого завалящего, не останется. А в лес зайдешь, так хоть косой их коси.

Первая волна колосовиков началась еще в июне. Увидев людей, возвращающихся с корзинками, полными грибов, я тоже решил отправиться в лес. Спланировал предстоящую неделю так, чтобы в конкретный день иметь свободное утро, и уже предвкушал предстоящий поход, как вдруг раздался телефонный звонок. Звонил мужчина.

— Здравствуйте, батюшка! Вы не подскажете, как бы нам маленькую покрестить? Возраст около двух лет.

— Очень просто. Находите крестных для своего ребенка, звоните мне. Мы встретимся, я на вас посмотрю. Пообщаемся. Проведу с вами беседу или две, и договоримся о дате крещения. Крещение у нас по субботам.

— Скажите, а родной маме нужно присутствовать на беседе?

— Маме в первую очередь. Она младенчика в основном и воспитывает, и параллельно водит в храм.

— Боюсь, с мамой у нас не получится. Не сможет, хотя и мечтает побывать на крещении. И в субботу крестить у нас тоже не получится. Я увезу ее в областной центр нахимеотерапию. После этого она еще не скоро придет в себя.

Побудет немного дома и снова в больницу. И так все по кругу. Год назад хотели крестить, да жена заболела. Отложили до лучших времен, а лучших времен все не видать. Мама у нас молодец, держится, только силы у нее уже на исходе.

Мы договорились о встрече. В тот же день папа девочки приехал вместе с крестным отцом. Решили, что в качестве крестной возьмем бабушку, а крестить придется в мое единственное свободное утро. Другого времени у меня не было.

Назавтра день выдался солнечным и теплым. Не жарким, а именно теплым. Самая подходящая погода отправляться за грибами, но вместо леса пришлось брать велосипед и ехать в церковь.

В назначенное время я увидел людей, гуляющих по дорожкам во дворе храма. Среди прибывших было несколько молодых женщин, но маму я узнал сразу по бледной коже и платку, повязанному так, что открытым оставалось только одно ее лицо.

Во время крещения ребенок соглашался сидеть на руках у одного только папы. И хотя мама находилась здесь же рядом, девочка признавала только отца. Еще запомнил вязанную крючком красивую шапочку на голове у ребенка. Было видно, что шапочка ей и самой очень нравится. Потому, когда нужно было окунать малышку в купель, она обеими ручонками ухватилась за головку и смешно запричитала:

— Моя сяпка! Моя сяпка!

Я видел, как преобразилась мама. Как она смеялась, то и дело щелкая фотоаппаратом. Потом, уже в самом конце, молодая женщина закашлялась и выбежала из крестильной часовни на улицу.

Пока ребенка одевали, я вышел вслед за мамой. Она стояла здесь же на крыльце и плакала. Я подошел.

— Хочу, чтобы ты знала: мама и дитя — это единое целое, и разделить вас ни у кого не получится. Вернешься из больницы, позвони мне. Готовься к исповеди, я приеду к тебе и причащу. Сегодня твое дитя мы посвятили Богу, ты тоже должна Ему поверить.

Она перестала плакать.

— Я приду. Сама. Хочу, чтобы в храме.

Но в храме я ее уже больше не видел. Не знаю почему, но она не пришла. Я помнил ее имя и поминал на литургии. Что с ней, я не знал, поскольку их семья жила в другом городе.

Дважды за все лето я ходил в лес за грибами. Помню, в первый раз собираюсь и чувствую, как внутри пробуждается долгожданное чувство охотничьего азарта. Для грибника интерес — самое главное. Ради него он готов вставать с первыми лучами солнца и спешить в лесную чащобу. Вот, сейчас оседлаю велосипед и отправлюсь туда, где «охотился» в прошлом году, там я наверняка нарежу целую корзину белых. Смотрю на часы. Семь утра. Не поздно ли я собираюсь? Какая-нибудь ранняя пташка наверняка уже подбирается к этим местам. Надо спешить!

Неожиданно звонок в дверь. Что такое, кому я понадобился? Открываю. Никого нет, зато на пороге чья-то заботливая рука оставила большой мешок, полный белых грибов. Снова Ивановы удружили, больше некому. У них дача в лесу. Места заповедные. Там грибов тьма-тьмущая. Значит, пошли за белыми и не смогли вовремя остановиться.

«Куда столько?» — думаешь, усаживаясь всю эту гору обрабатывать. Режешь, режешь, а ей ни конца ни края. И голову ломаешь, куда бы это пристроить?

Я в растерянности. Нет, ну так все испортить! От прежнего радостного «охотничьего» азарта не осталось и следа. Что делать, идти в лес или садиться перерабатывать содержимое мешка?

Появляется матушка, быстро входит в курс происходящего:

— Иди в лес, походи, помолись. Тебе это нужно, а я займусь грибами.

В конце августа подошла моя очередь отправляться в командировку. Я должен был ехать служить в другом храме шесть дней подряд утром и вечером. Перед самой поездкой одна верующая женщина попросила причастить ее тяжело больного супруга.

С мужем они встретились поздно, когда обоим уже было за пятьдесят, оба одинокие. Дети выросли и разъехались, а от этого одиночество ощущается еще острее. Вместе с ним они прожили восемь счастливых лет.

Я приехал. Он встретил меня с огромной радостью, словно мы знакомы с ним уже целую вечность. Вслед за женой он тоже полюбил церковь, только молиться они ездили в другой город.

Он и раньше причащался, но впервые священник сам пришел к нему в дом. Всю жизнь, будучи технарем, этот человек выращивал цветы. Здесь у него на даче одних только тюльпанов росло больше двадцати сортов, а еще пятьдесят сортов лилейных, а еще гладиолусы. И таких «еще» было множество. Он знал свой диагноз, но не боялся. Я принял его исповедь и причастил.

— Теперь, батюшка, я очень хочу, чтобы ты посмотрел на это чудо. Весной я исполнил свою мечту, специально съездил в Голландию, чтобы увидеть тамошние тюльпаны, и снял о них целый фильм. Знаешь, это сказка! Мне очень хочется, чтобы кто-нибудь посмотрел его вместе со мной.

Человек с надеждой глядел мне в глаза, а у меня не было никакой возможности остаться. Совсем не было.

— Прости, но сейчас я должен идти. Завтра на неделю уезжаю в командировку, а когда вернусь, приду, и мы станем смотреть твой фильм о тюльпанах. Я обещаю.

На самом деле меня ждала она. Та самая мамочка, чью девочку я крестил два месяца назад. Вчера она позвонила мне и сказала:

— Батюшка, нет сил. Не приеду.

— Тогда я приеду к тебе. Жди меня завтра.

Для умирающего человека даже один день — это уже срок. За один день в его жизни может многое поменяться.

Я застал ее лежащей в постели. На голове крохотный ежик черных волос. И угадывающееся под пледом маленькое, словно у ребенка, тельце. В отличие от других страдальцев, она не высохла, только дышать ей удавалось с большим трудом.