Глава 84. Дин

Возвращаться в «Ураган-Стрит» после того поражения было как засовывать руку в ту же ловушку, которая уже один раз прищемила палец. Воздух здесь был другим. Не просто враждебным — самодовольным. Они считали, что нашли ключ. Что один дурацкий гол сломал нашу машину. Мы вышли на разминку под их улюлюканье, и я ловил себя на том, что не злюсь. Во мне бушевала не ярость, а ледяная, тихая ярость. Та самая, о которой говорил Тим. Мы были не обиженными. Мы были опасными.

Игра началась так, как мы и договаривались. Первые десять минут мы отдали им. Пусть владеют, пусть думают, что мы в шоке. Мы просто стояли в обороне, как скала, но скала, которая едва заметно шевелится, готовясь к обвалу. Они бросали, но их броски были нервными, неточными. Они ждали, что мы сломаемся. А мы просто ждали.

И вот он, наш момент. Контратака. Быстрый вынос, три паса, и я уже несусь на их вратаря один на один. В последний момент краем глаза вижу, как их защитник, тот самый здоровяк, что всю прошлую игру ставил мне подножки, летит на меня сбоку. Не для того чтобы отобрать шайбу. Чтобы ударить. Я успеваю вложиться в бросок — шайба влетает в сетку! — и в следующее мгновение мир взрывается болью. Он влетает в меня всем весом, мы оба падаем на лёд, и я слышу, как что-то хрустнуло. Не у меня. Удар пришёлся по корпусу, больно, но терпимо. А вот крик... крик был рядом.

Поднимаюсь, отряхиваюсь. Вижу: рядом, скорчившись, лежит Сэм. Наш молодой, быстрый, вечно улыбчивый нападающий. Он не успел уклониться от того здоровяка, который промахнулся мимо меня. Тот, по инерции, врезался в Сэма, и они оба ударились о борт. Но Сэм принял удар на себя неудобно. Он лежит, не двигаясь, схватившись за колено, лицо искажено гримасой такой боли, от которой у меня сжимается желудок.

Медики выбегают на лёд. Тишина в арене теперь уже не самодовольная, а шокированная. Мы все столпились вокруг. Сэма осторожно грузят на носилки. Он даже не кричит, просто стискивает зубы, и по его лицу текут слёзы от боли и бессилия. Он смотрит на нас, и в его взгляде — не страх, а ярое, пожирающее отчаяние. Он понимает. Мы все понимаем. Это конец. Не игры. Его плей-офф.

Его уносят. Свисток. Нам дают два минуты меньшинства за тупую, опасную игру того уродца. Но штраф сейчас — не наказание для них. Это плевок на могилу. Мы стоим в кругу. В глазах у каждого — не горе. Сталь. Сталь, закалённая в гневе.

— За Сэма, — тихо, но так, что слышно всем, говорит Андерс. — Не для него. За него. Каждая шайба. Каждая победа. Отныне.

Мы киваем. Слова не нужны.

И когда мы выходим отбивать это меньшинство, с нами что-то происходит. Мы не просто защищаемся. Мы караем. Наша «коробка» двигается как один организм, выжигая каждую их попытку. А выйдя из штрафа, мы превращаемся в смерч. Не слепой. Холодный, расчётливый. Та злость, что копилась с прошлой игры, что закипела после травмы Сэма, вылилась не в драки, а в совершенную игру. Мы режем их защиту быстрыми пасами. Мы бросаем не от безысходности, а с убийственной точностью. Наш второй гол — красота, в которую вложена вся наша боль. Третий — просто издевательство над их растерянностью.

Они пытаются ответить грубостью, но теперь это выглядит жалко. Мы просто уворачиваемся и забиваем им ещё. И ещё. К третьему периоду они просто сдались. Просто катаются, ожидая конца. Счёт становится неприличным. Мы выигрываем 5:1.

Но в раздевалке после игры нет безумного ликования. Есть тихое, суровое удовлетворение и пустота на месте, где всегда сидел Сэм. Его шкафчик стоит закрытый. Кто-то положил на него его клюшку.

— Он выбыл до конца плей-офф, — коротко сообщает Брукс, войдя. — Разрыв. Операция, долгое восстановление.

Никто не говорит ничего. Просто Дерек, наш громила, который редко что-то говорит, подходит к шкафчику Сэма и стучит по нему кулаком. Раз. Два. Три. Это не гнев. Это — клятва.

— Значит, играем за двоих, — наконец говорит Тим, разбивая тишину. — За каждого, кто не может быть здесь. Играем так, чтобы ему, глядя на нас с больничной койки, не было стыдно. Чтобы он гордился. Чтобы он знал, что его боль не напрасна. Что мы дойдём до конца. И поднимем тот чёртов кубок так высоко, чтобы он увидел его оттуда.

Мы все поднимаем глаза. И в этот момент понимаем: мы больше не просто команда, которая хочет выиграть. Мы — братство, которое обязано победить. Ради того, кто остался на поле боя. Ради того, чтобы его жертва не была напрасной. Серия теперь 3-1 в нашу пользу. До финала — один шаг. Но этот шаг мы сделаем не просто для себя. Мы сделаем его с ним. С его клюшкой в нашей коллективной воле. И никакие «Громобои» нас уже не остановят.

Глава 85. Ана

Решение не выходить в пятой игре, в нашей крепости, перед нашими людьми, с целью закрыть серию, — было подобно добровольному разоружению перед решающим штурмом. Его приняли на самом верху: Брукс, Майкл. Логика была железной, почти безжалостной: «Пусть они приезжают сюда, ждут нашего главного оружия, а мы ударим чистым хоккеем. Чтобы даже нам самим доказать, что мы можем всё и без тебя.»

Я понимала. Я согласилась. Но стоя в полумраке служебной ложи над трибунами «Девилз-Арены», я чувствовала, как каждый нерв в теле кричит, что это ошибка. Не потому, что я тщеславна. Потому что я чувствовала связь. Связь между моим голосом и их волей на льду. Мы были единым механизмом. И сейчас из него вынимали сердцевину, чтобы проверить, будет ли он работать на одних шестерёнках.

Зал был полон. Электричество ожидания било током. Они пришли не просто поболеть. Они пришли участвовать в казни. Они ждали того же, что и «Громобои» — оглушительного начала, после которого враг будет обречён. Ждали знакомого гула, света, моей фигуры на сцене.

Но свет не гас. Просто прозвучала обычная, будничная вступительная музыка. И на лёд выкатились наши парни. Без предварительного заряда. Без той невидимой волны, что обычно катилась перед ними, сминая волю соперника ещё до вбрасывания.

И я увидела это в их лицах. Не растерянность. Глубокую, сосредоточенную напряжённость. Они вышли не как хозяева, уверенные в своей силе. Они вышли как солдаты, которым приказали сражаться без артподготовки. Они знали, что должны сделать всё сами. И этот груз ответственности висел на них тяжёлым плащом.

Игра началась. Наши играли правильно. Чётко. Дисциплинированно. Но это была игра управляемая, а не ведущая. Не было того безумного напора, той гипнотизирующей сыгранности, что обычно сметала всё на своём пути. Мы контролировали шайбу, но не контролировали ритм. Не задавали его.

«Громобои», напротив, казалось, вздохнули с облегчением. Их страх перед неизвестностью, перед психологической атакой, исчез. Перед ними была «всего лишь» великолепная хоккейная команда. А с командой можно бороться. Они заиграли жёстче, наглее, с отчаянной злостью загнанного в угол зверя, который вдруг не увидел перед собой дрессировщика с хлыстом.

И пошло-поехало. Наша ошибка в нейтральной зоне — их контратака — гол. Первый период закончился в их пользу. В перерыве я видела, как Брукс что-то яростно чертит на доске, а парни слушают, но в их глазах нет той ответной искры. Есть тяжелая решимость, но нет веры в чудо, которую я обычно зажигала первыми нотами.

Второй период был битвой, но битвой на истощение. Мы сравняли счёт. Но это был гол усилия, а не прорыва. «Громобои» не сломались. Они, почувствовав нашу уязвимость, стали ещё опаснее. Их грубость была теперь расчётливой, их защита — непрошибаемой. Они не боялись.

А потом — третий период. Роковые десять минут. Наша усталость (не физическая, а та самая, ментальная, от необходимости всё делать самим) против их остервеневшей надежды. Они забили второй. А когда мы, в отчаянии, сняли вратаря, вколотили третий в пустые ворота.

Тишина в «Девилз-Арене» после гола в пустые ворота была страшнее любого рёва. Это была тишина краха иллюзий. Тишина осознания, что наша неприступная крепость дала трещину не из-за мощи врага, а из-за того, что мы сами добровольно открыли ворота.