После душа, когда раздевалка начала пустеть, я решился. Дин был один, медленно протирал лезвия коньков тряпкой. Я подошёл и остановился рядом, прислонившись к шкафчикам.

Он не обернулся, продолжил своё занятие.— Фрост.— Рид, — ответил он, не глядя.

Я сделал паузу, подбирая слова. «Спасибо» казалось слишком маленьким, слишком бытовым для того, что он сделал.— Ана рассказала, — начал я, глядя на его согнутую спину. — Про то, что было на льду. И после.Он лишь слегка кивнул, давая понять, что слышит.— Я... — голос мой слегка сорвался. Я сглотнул. — Я не знаю, что бы я делал, если бы... — Я не мог договорить. Сама мысль заканчивала эту фразу ледяным ужасом.Дин наконец положил тряпку, повернулся и прислонился к шкафчику спиной, скрестив руки. Его взгляд был привычно холодным, но без насмешки.— Ничего бы не делал. Потому что тебя там не было, — констатировал он. Голос был ровным, без упрёка. Просто факт. — А она нуждалась в немедленном вмешательстве. Её состояние было нестабильным. Шок, возможная внутренняя травма. Требовалась срочная транспортировка и диагностика.

Он говорил, как доклад о тактике противника. Сухо, по делу. И в этой сухости было какое-то странное облегчение.— Поэтому я принял решение, — закончил он. — Больше не о чем говорить.— Есть о чём, — я не отводил взгляда. — Ты мог просто отойти. Вызвать врачей. Не лезть. Но ты... ты поехал с ней.Он нахмурился, будто я заговорил на непонятном языке.— Это повышало вероятность корректной передачи информации врачам о характере травмы. Я был свидетелем, — отчеканил он. Но в его глазах, на долю секунды, мелькнуло что-то — раздражение? — будто мои попытки найти подтекст досаждали ему.— И чай с пластырем? — тихо спросил я. — Это тоже часть «корректной передачи информации»?

Дин замер. Его лицо стало совсем непроницаемым. Он смотрел на меня так, будто я только что вскрыл какой-то секретный код.— Это была логичная мера для ускорения восстановления, — наконец произнёс он, и в его голосе впервые прозвучали нотки... защиты. — Она — часть системы. Её работоспособность важна для общего настроя. — Он оттолкнулся от шкафчика, явно давая понять, что разговор окончен. — Ты вернулся. Она восстанавливается. Система возвращается в рабочее состояние. Всё, что было — необходимые действия в рамках этой системы.

Он взял свою сумку и направился к выходу. Но на пороге обернулся.— И, Рид? — его голос стал тише, но от этого не менее весомым. — В следующий раз, если у тебя в жизни будут «старые знакомые», решай вопросы с ними до того, как их тень упадёт на лёд. И на неё. Потому что система, — он сделал паузу, — наша система, не терпит лишнего шума. Мы и так достаточно уязвимы.

И он ушёл, оставив меня одного в почти пустой раздевалке под мерцающим светом флуоресцентных ламп.

Я стоял, и слова его эхом отдавались в тишине. «Наша система». Он не сказал «команда». Не сказал «клуб». Он сказал «система», включив в это понятие и себя, и меня, и её, и наше общее дело. И его помощь, его холодная, расчётливая забота — это была не человечность. Это была защита системы. Защита чего-то, что он считал своим. Чем-то, в чём Аня стала незаменимым элементом.

И в этом, как ни парадоксально, было больше надёжности, чем в любых горячих словах. Дин Фрост не умел лгать. Он действовал по логике. И его логика теперь диктовала защищать её. Потому что без неё система давала сбой.

Я выдохнул. Напряжение последних недель, та ярость и чувство вины, что грызли меня изнутри, начали понемногу отступать. Он не простил мне моей ошибки. Он просто констатировал факт и принял меры. И в этой безжалостной, прагматичной позиции была своя, железная справедливость.

Я вышел из раздевалки. Надо было домой. К ней. С новым, странным чувством. Теперь за её спиной стоял не только я. Стоял ледяной, безжалостный, но чертовски эффективный механизм по имени Дин Фрост. И почему-то это знание не вызывало ревности. Оно придавало уверенности. Мы были частью одной системы. И эту систему было не так-то просто сломать. Даже когда лёд трескался под ногами.

Глава 56. Ана

Возвращение Тима домой после первой тренировки с «Дьяволами» было тихим. Не тем тяжёлым, наэлектризованным молчанием, что было перед его отъездом, а другим — усталым, осевшим, как пыль после бури. Он вошёл, скинул сумку у двери и просто постоял секунду, обводя взглядом нашу гостиную, будто проверяя, всё ли на своих местах. И его взгляд, наконец, нашёл меня. И в нём что-то дрогнуло, сдало — не напряжение, а последние остатки давящей тревоги.

— Ну что, герой, как возвращение в строй? — спросила я, откладывая планшет с эскизами.Он фыркнул, снимая куртку.— Как драка с тенью. Все те же лица, те же крики, только воздух... гуще. — Он подошёл ко мне, присел на корточки перед диваном и положил голову мне на колени. Большая, тяжёлая, тёплая голова с запахом льда, пота и нашего геля для душа. — А у тебя как день? Не слишком устала?— Сидела, рисовала. Пыталась представить, как мой голос будет звучать на новой аранжировке, — сказала я, запуская пальцы в его коротко стриженные волосы. Он зажмурился, как огромный кот.— Знаешь, я поговорил с Дином, — тихо произнёс он.

Я замерла. Пальцы непроизвольно сжали прядь его волос.— И?— И... поблагодарил. В меру наших возможностей, — он вздохнул, и его дыхание было тёплым сквозь ткань моих штанов. — Он говорил про «систему». Про то, что твоё восстановление было логичным шагом для её работы. Ничего личного, чистая прагматика.Я слушала, и во рту появился странный привкус — смесь облегчения и какой-то необъяснимой горечи. Мне почти хотелось, чтобы было «что-то личное». Какая-то человеческая трещина в его броне, оправдывающая тот животный страх, что я увидела в его глазах на льду. Но прагматика... она была безопаснее. Предсказуемее.— Он прав, в каком-то смысле, — наконец сказала я. — Мы все здесь часть одного механизма.Тим поднял голову, посмотрел на меня.— Ты для меня не часть механизма, Ан. Ты — центр. Всё остальное крутится вокруг.

Он сказал это просто, без пафоса, как констатацию факта. И от этих слов по коже разлилось такое тёплое, такое прочное спокойствие, что я наклонилась и поцеловала его в макушку.— Ладно, центр вселенной, — улыбнулась я. — А что на ужин? Я сегодня могу стоять у плиты дольше пяти минут без желания присесть.Он засмеялся — настоящим, лёгким смехом, которого я не слышала, кажется, целую вечность.— Тогда пошли. Будем готовить вместе. Как в старые, добрые, недраматичные времена.

На кухне мы впали в привычный, почти ритуальный танец. Он — к холодильнику, вытаскивая куриные грудки, пачку риса, овощи. Я — к шкафу за специями и глубокой сковородой. Без слов. Он включил музыку — что-то джазовое, ненавязчивое. Фон.

— Мне рис, — сказал он, ставя на плиту кастрюлю с водой.— Под контролем, — отозвалась я, насыпая крупу.Он принялся резать курицу ровными, быстрыми ломтиками. Я наблюдала за его руками — большими, с выступающими суставами, такими неуклюжими с карандашом, но такими уверенными с ножом. В этих руках была вся его сила и вся его нежность. Он чувствовал мой взгляд, поднял глаза и улыбнулся уголком рта.

Потом было моё дело — обжаривать. Он стоял сзади, обняв за талию, подбородок на моём плече, и наблюдал, как кусочки мяса покрываются золотистой корочкой.— Левее, — буркнул он. — Тот кусок не дожарится.— Сам дожарь, эксперт, — огрызнулась я, но подвинула сковороду.Он засмеялся прямо мне в ухо, и от этого смеха по спине побежали мурашки.

Мы двигались на маленькой кухне, как хорошо смазанный механизм. Он — к раковине вымыть салат, я — помешать рис, чтобы не пригорел. Наше молчание было наполненным. Не пустотой, а содержанием. Каждое случайное касание локтем, плечом, бедром было не просто касанием. Это было подтверждение. «Я здесь. Ты здесь. Мы — вместе. И всё это — наше».

Когда всё было почти готово, и ароматы смешались в один вкусный, домашний букет, я потянулась за оливковым маслом на верхнюю полку. Боль в боку, почти забытая, кольнула предупреждающе. Я замерла, слегка присвистнув.— Эй, — он был рядом мгновенно. Его руки осторожно легли мне на бока, отстраняя от шкафа. — Сиди-сиди. Куда помчалась? Давай сюда.