«Эй, Дьяволы. Мы там, с вами. Мы видим вас. Слышите?»

Пауза. Две секунды мертвой тишины, в которой только шипит связь.

И я крикнула, сорвавшись в тот самый рваный ритм, который мы ковали в студии: «ПОЕХАЛИ!»

Мэттью врезал. Не в тарелки, а в самый барабан — глухой, подводный удар, как взрыв в груди. Джеймс выпустил первую, грязную, ревущую ноту. И я бросилась в этот звуковой шторм. Я не контролировала голос. Я позволила тексту рвать связки, превращаться в хрип, в рёв. Каждая строчка была не текстом, а клятвой, выжженной в эфире:

«I'm runnin' g through the fire...Leave you in my wake..» — это был вызов сопернику.

«I'm more than a survivor... These are my glory days» — это было признание нашей собственной цены.

«I'm ready for war!» — и это был уже боевой клич. Не для зала. Для них.

Я представляла себе их раздевалку. Чужую, холодную. Тима, смотрящего на экран. Молодых ребят, сжатых тисками чужого стадиона. Я хотела, чтобы этот звук разорвал стены вокруг них. Чтобы мой крик стал их криком. Чтобы рваный ритм Мэттью стал биением их сердец перед выходом на лёд.

В бридже, где музыка обрывалась, оставаясь только на моём сдавленном шёпоте и одиноком ударе тарелки, я закрыла глаза. Я посылала тишину. Ту самую, решающую, перед броском. И когда финальный припев обрушился всей своей сокрушительной мощью, я уже не пела. Я билась в звуке, как в волне, отдавая ему всё: всю веру, всю ярость, всю непоколебимую уверенность, что они не одни. Что мы здесь, и мы с ними — одно целое.

Последняя нота пробила тишину, как гвоздь. Свет погас. В наушниках стояла мёртвая тишина. Потом — голос звукорежиссера, сдавленный от эмоций: «Ана... Я не вижу их экрана, но... по каналу связи... у них там тишина. Полная. А потом — рёв. Просто рёв. Они сорвали глотки».

Я опустила микрофон. Руки дрожали. Горло горело огнём. Джеймс тяжело дышал, прислонившись лбом к своему басу. Мэттью сидел за установкой, опустив голову на руки.Мы сделали это. Мы не выступили. Мы провели дистанционную операцию по пересадке духа. Мы отправили им наше оружие — чистую, неразбавленную ярость.

Позже, уже дома, я увидела короткое сообщение от Тима. Пришло после их тяжёлой, выстраданной победы в овертайме. Без слов. Просто гифка: камера в раздевалке «Акул» после игры. Наши парни, мокрые, уставшие, с синяками, но с горящими глазами. И они все, хором, кричат в камеру, бьют кулаками по стене, по скамейкам. И хотя звука нет, я отчетливо вижу по губам одно и то же слово, вырвавшееся у каждого из них, от ветеранов до новичков:«WAR!»

Я улыбнулась, положила телефон на грудь и закрыла глаза. Первая битва на чужой земле была выиграна.Наше оружие сработало.Война шла полным ходом. И мы все теперь были по-настоящему готовы.

Глава 67. Тим

Раздевалка «Акул» была стерильным адом. Все пахло чужой химией — освежитель, стиральный порошок, даже пот, казалось, имел другой, кислый оттенок. Тишина была самой громкой. Не та сосредоточенная тишь перед бурей, а липкая, давящая. Парни готовились механически: перематывали клюшки, туже затягивали коньки, но глаза были пустыми. Они видели схемы, но не чувствовали огня. Мы были в логове зверя, и стены здесь давили.

Буш подошел, хмурый, как туча перед штормом.— Видишь? — буркнул он, едва шевеля губами. — Смотрят в пол, а не вперед. Им не хватает дерзости. Не хватает нашей земли под ногами.Я кивнул. Он был прав. Нужна была искра. Не тактическая установка — ее мы прошли сто раз. Нужен был взрыв. И я не знал, откуда его взять в этой бетонной коробке.

И тут вошел Крис, наш оператор. В руках — ноутбук, на лице — хитрая, почти виноватая ухмылка.— Ребята, — его голос резал тишину. — Прерву на минуту. Прямое включение. Из дома.

Все подняли головы. На экране — темная сцена «Девилз-Арены». Пусто. Только три силуэта в багровом свете. Ана, Джеймс, Мэттью. Ана стояла у микрофона, прямая и незыблемая, как скала. И от этой статичной картинки исходило такое напряжение, что воздух в нашей чужой раздевалке затрепетал.

Она поднесла микрофон. Ее голос донесся не как пение, а как приказ, переданный по рации сквозь помехи:«Эй, Дьяволы. Мы там, с вами. Мы видим вас. Слышите?»

И обрушился ад.

Это был не звук. Это был ураган из стали и ярости. Рваный, дробящий ритм, от которого содрогнулся сам ноутбук на скамейке. Бас Джеймса вгрызался в мозг, как бензопила. Голос Аны рвал связки, превращался в хриплый рев:«So what are you waiting for?»

Я замер. Увидел, как Дин, всегда спокойный, выпучил глаза. Как юный защитник Ларссон перестал дышать, уставившись в экран.

Ана кричала уже не в зал, а прямо в нас, сквозь тысячи километров:«There's blood on the floor!»

И на последнем, сокрушительном«Ready for war! » что-то щелкнуло. Не в ушах. Внутри. В грудной клетке. Как будто кто-то врубил рубильник.

Тишина после последнего аккорда была оглушительной. Но это была уже другая тишина. Налитая электричеством. Я видел, как у Дерека, сжались кулаки, сухожилия на руках выступили, как тросы. Как по лицу вратаря Буша пробежала судорога — не страха, а дикой, животной злости.

Молодой нападающий, Келлер, первый сорвался с места. Он не сказал ничего. Он просто врезал кулаком в металлический шкафчик. БАМ! Звук был сухим, отчетливым, как выстрел.— Да-а-а... — прошипел он, тряся окровавленными костяшками. В его глазах горело. Горело то самое, чего не хватало.

И пошло по цепочке. Как детонация.— Они там... Они нам... — бормотал Дин, вскакивая и начиная метаться, как тигр в клетке.— Слышали?! — рявкнул Дерек, обращаясь ко всем. Его голос, обычно хриплый, теперь звучал как скрежет железа. — СЛЫШАЛИ, что они нам сказали?! Они с нами! А мы тут сидим и боимся...!Он не договорил. Не нужно было.Ларссон вдруг выпрямился. Его детское лицо стало жестким.— Я готов, — сказал он тихо, но так, что все услышали. — Я готов на войну.

Я посмотрел вокруг. Раздевалка преобразилась. Она больше не была чужой. Она стала нашей передовой. В воздухе висела та самая ярость, что лилась с экрана. Она впиталась в стены, в кожу, в легкие. Парни переглядывались, и в их взглядах читалось одно: «Хватит бояться. Пора рвать».

Буш поймал мой взгляд. В его глазах читалось дикое, злое удовлетворение. Он кивнул на дверь, за которой ревела враждебная арена.— Ну что, Рид? — спросил он. — Идем показывать им, что значит «ready »?

Я встал. Костюм уже не давил, а сидел, как вторая кожа. Сердце билось в такт тому рваному ритму, который все еще гудел в ушах.— Всем на лед, — сказал капитан, и голос не дрогнул. Он звучал спокойно и твердо, как сталь. — Они уже начали за нас. Теперь наша очередь.

Мы вывалились из раздевалки не командой. Мы вышли ордой. С тем самым огнем в животе, который зажгла она. С той самой песней, ставшей нашим гимном перед казнью. Трибуны «Акул» обрушились на нас рёвом, но теперь это был просто шум. Фоновый шум. Потому что внутри у каждого из нас звучал один и тот же рёв. Тихий. Смертельный.WAR.

И когда через три периода тяжелейшего, кровавого хоккея и еще пять минут овертайма сирена оглушила арену в знак нашей выстраданной победы, мы, сбившись в кучу, мокрые, в синяках и ссадинах, не кричали от радости.Мы, хором, проревели одно-единственное слово в лицо оглушенной тишине чужого стадиона. То самое слово, что она вбила в нас через экран.И это было лучше любой победной речи.Это была клятва. И оправданное обещание.

Вторая игра снова на выезде. Это был другой вызов. Теперь «Акулы» знали, что мы пришли не просто побороться — мы пришли за их головами. Адреналин от первой, украденной в овертайме победы, выветрился, оставив после себя холодный, тяжёлый осадок. Они будут мстить. Они постараются разбить нас о борт их переполненной, ненавидящей арены с первого же свистка.

Раздевалка в Сан-Хосе пахла уже знакомой чужеродной химией и свежей злобой. Воздух звенел от напряжения. Но сегодня в нём не было той потерянности, что висела перед первой игрой. Была концентрация. Суровая, как гранит. Мы знали, что нас ждёт ад. Мы были готовы в него войти.