Мне захотелось подойти. Не для утешения. Чтобы остановить это. Схватить её за плечи, развернуть к себе, встряхнуть — не грубо, но жёстко. Заставить эти глупые слёзы остановиться. Прижать к своей груди — не для нежности, а чтобы защитить. Чтобы её дрожь утихла о непробиваемую броню моего спокойствия. Чтобы она почувствовала, что есть сила, которую не сломать чужими глупостями. Что она сама может быть такой же. Должна быть.

Рука моя даже дёрнулась вперёд, прежде чем разум наложил вето.

Безумие.

Я отступил на шаг в тень, словно физически отдаляясь от собственного импульса. Что я, с ума сошёл? Она — его. Его проблема. Его эмоциональная нестабильность. Вмешательство — нарушение всех неписаных правил. Это вбросит хаос в и так хрупкий баланс команды. Она выйдет на лёд с красными глазами, Рид будет играть, оглядываясь на трибуны, как потерянный щенок. Стратегия, концентрация, результат — всё пойдёт под откос.

И кроме того... прижать её к себе? Это было бы предательством. Не по отношению к Риду — к себе. К той дисциплине, которую я выстроил годами. Эмоции — это вирус. Прикосновение — путь заражения. Я не мог себе этого позволить. Не из-за неё. Из-за меня.

Но и уйти, оставив её здесь разваливаться, тоже было... неэффективно. Повреждённый инструмент портит работу.

Поэтому я сделал то, что умею лучше всего. Я стал решением. Я вышел на свет, дав ей услышать мои шаги, чтобы не испугать. Назвал её по фамилии, вернув в профессиональное поле. И обрушил на неё ледяной душ логики. Спросил прямо. Выслушал её сбивчивые, полные боли обвинения. И разбил их. Не чтобы защитить Рида. Чтобы восстановить её функциональность.

Я видел, как мои слова, жёсткие и безжалостные, как шлифовка, сначала ранят её ещё больше, а потом... начинают действовать. Слёзы остановились. В глазах, вместо паники, появилось осознание. Стыд. Гораздо более полезное чувство. Стыд заставляет собираться, а не растекаться.

Дал команду. Прямую, как пас по борту. «Приведи себя в порядок. Идите и закончите разговор как взрослые люди».

Тот первобытный порыв — схватить, прижать — уже отхлынул, оставив после себя странную, неприятную пустоту. И горечь. Не из-за неё. Из-за того, что я вспомнил. Как когда-то кто-то тоже плакал из-за меня в таких же глухих углах. И как я тогда... не сдержался. Подошёл. Прикоснулся. И это стало началом конца. Началом той самой слабости, которую потом пришлось выжигать из себя калёным железом.

Ана Джонс сильна. В ней есть тот же огонь, что и у меня, только он пока что направлен внутрь, сжигая её саму. Моя задача — не дать этому огню погаснуть или обратиться в разрушительную истерику. Направить его. Как тренер направляет талантливого, но недисциплинированного игрока. Чтобы её сила работала на команду. На результат.

И если для этого придётся иногда быть её безжалостным зеркалом, её ледяным голосом разума — что ж. Это роль, которую я могу играть. Это безопасно. Это на расстоянии.

Я твёрдо ступил на путь к тренажёрному залу, снова погружаясь в цифры и схемы. Но где-то на задворках сознания, как назойливая заноза, остался образ: её спина, содрогающаяся от беззвучных рыданий, и несостоявшееся движение моей руки, которое так и осталось в напряжённых мышцах плеча.

Слабость побеждена. Порядок восстановлен. Но цена этой победы — тихий, едкий осадок на языке, похожий на вкус старой, холодной стали.

Глава 51. Ана

Дом после вечера с Тимом был наполнен тишиной, но теперь в ней не было прежней лёгкости. Мы лежали, и его рука на моей талии была твёрдой, почти напряжённой, как будто он держал не меня, а контроль над ситуацией. «Старая знакомая, заскочила на кофе», — звучало в голове логично, но где-то в глубине души копошился червь сомнения. Не в нём. В ней.*В слишком уж вовремя всплывшем «сложном периоде», в этом внезапном визите «по делам». В том, как ловко она нашла его в самый неподходящий момент — накануне важной серии игр.

Утром Тим ушёл на тренировку с обычным поцелуем, но в его взгляде читалась та же отстранённая сосредоточенность, что и на льду перед решающим броском. Он уходил не просто на работу. Он уходил в крепость, где всё было просто: шайба, ворота, сила. И где не было места ни Линдам, ни их «сложным периодам».

На репетиции Мэри сразу набросилась на меня, как ястреб.— Слушай, не знаю, что у тебя там случилось, но твоя энергия сегодня — ниже плинтуса. Ты не контролируешь зал, ты извиняешься перед ним за своё существование. Кончай это.— Я просто...— Не «просто»! — отрезала она. — На льду нет «просто». Или ты ведёшь за собой, или тебя сносят. Что выбираешь?

Она была права. Я позволила тени от той встречи накрыть меня. Я вышла на середину зала, закрыла глаза и представила не Тимa с Линдой, а её саму. Её уверенный взгляд, её рассчитанную небрежность, её право трогать то, что ей не принадлежит. И из этой точки пошла холодная, контролируемая злость. Не истерика. Решимость. Моё следующее движение было таким резким и точным, что Мэри одобрительно хмыкнула: «Ну, наконец-то».

Но ледяной душ реальности ждал днём. Забежав в офис клуба за пропуском, я стала невольной свидетельницей разговора за приоткрытой дверью кабинета Майкла. Голос у него был сдавленный от ярости:— ...и какого чёрта она тут делает? В самый ответственный момент! Теперь весь город только и говорит, что Рид и его «загадочная незнакомка»! Это же идеальная почва для сплетен перед плей-офф! Если у него там неразбериха, пусть разбирается за закрытыми дверьми, а не на моей арене!

Я застыла, как вкопанная. Не «Тим устроил драму». «Она тут делает».Из кабинета вышел менеджер, его лицо было непроницаемым, но в уголках губ застыла тонкая ниточка раздражения. Увидев меня, он лишь тяжело вздохнул: «Ну вот, начинается». И ушёл, оставив меня наедине с гулким эхом чужих слов. Сплетни. Они уже поползли, как ядовитый плющ, обвивая его имя. И источником была не моя истерика (которую, слава богу, никто не видел), а её появление. Её наглая, рассчитанная демонстрация близости.

Вечером Тим вернулся не просто уставшим. Он вернулся разъярённым. Молча скинул куртку, прошёл на кухню и с силой поставил на стол сумку.— Что случилось? — осторожно спросила я.— Что случилось? — он резко обернулся, и в его глазах бушевало редкое для него бешенство. — Тренер Брукс сегодня устроил мне допрос с пристрастием. О моей «личной жизни, которая отвлекает команду». Майкл намекнул, что следующий контракт могут пересмотреть, если я буду «носить свои проблемы на рукаве». И всё из-за какого-то дурацкого пятнадцатиминутного кофе!

Он говорил не на меня. Он говорил в пространство, на невидимую, но уже ощутимую стену проблем, которая выросла за один день.— Но это же не ты... это она пришла, — тихо сказала я.— Неважно! — он отмахнулся, и в этом жесте было отчаяние. — В глазах всех я теперь тот, кто не может контролировать своё окружение. Кто позволяет старым связям вмешиваться в игру. Ты понимаешь? Это не про чувства. Это про профессионализм. А в нашем мире это главное.

Он сел, опустив голову на руки. Я подошла, хотела прикоснуться, но он слегка отстранился. Не от меня. От необходимости утешения. Ему нужно было злиться, чтобы не чувствовать себя загнанным в угол.— Майкл ещё сказал, что я должен быть осторожнее. Что моя личная жизнь стала достоянием общественности и влияет на восприятие команды. Обычный корпоративный бред, — он провёл рукой по лицу. — Но в чём-то он прав. Линда... её визит был не к месту. И моя реакция была... не самой умной.

— Какая реакция? — насторожилась я.

Он помолчал.— Когда ты написала СМС, а потом мы поговорили... я позвонил ей. Вежливо сказал, что впредь такие спонтанные встречи — не лучшая идея. Что у меня теперь другие приоритеты и публичная жизнь. — Он вздохнул. — Она восприняла это не очень хорошо. Видимо, пошла жаловаться общим знакомым.

И в его голосе, среди гнева, прозвучала едва уловимая нота... вины? Нет, не вины. Досады. Досады на то, что его втянули в эту игру, навязали роль плохого парня, и теперь он вынужден расхлёбывать последствия.