Он был прав. Эта атака была проверкой. И я её выдержала.— Никому не говори, — сказал он, уже отстраняясь, но его взгляд был твёрдым. — Ни Андерсу, ни Бушу. Никому. Это между нами. Команде сейчас нужно быть единым целым. Они не должны знать, что кто-то пытается... выдернуть из этого целого самый важный нерв.

— Я и не собиралась, — ответила я.

Он обнял меня, и в этом объятии была вся его сила, вся наша общая решимость.— Тогда пошли, — сказал он. — Наши парни празднуют. И мы заслужили быть там. Мы выиграли сегодня всё. И на льду, и за его пределами.

Мы вышли в коридор, навстречу рёву из раздевалки. Но теперь этот рёв звучал для меня иначе. Это был не просто шум победы. Это был голос моей команды. Моей настоящей команды. Той, что не покупает души, а зарабатывает их. И ни один Картер Вэнс в мире не мог этого отнять. Потому что наша музыка была не товаром. Она была клятвой. И я только что её подтвердила.

Глава 76. Тим

Третий период был шедевром. Абсолютным, безэмоциональным удушением. Мы сжали «Торнадо» в нашем половине так, что от их знаменитой скорости осталось лишь нервное подёргивание. Дин, забивший второй гол, был не просто счастлив — он был удовлетворён, как хищник, наконец загнавший добычу в угол. Физический финальный свисток был формальностью. Мы выиграли 2:0. Начали полуфинал с выстрела в лоб.

Я катился к скамейке, хлопал по шлемам, ловил усталые улыбки парней. Всё было как всегда — сладкая усталость, чувство хорошо выполненной работы. Но в раздевалке, пока Буш коротко хвалил дисциплину, а Андерс молча улыбался, стоя в стороне, я ловил себя на том, что ищу глазами Криса, нашего видеооператора. Жду, что он появится с очередной идеей для мотивационного ролика. А потом вспоминал — сегодня нас мотивировала она. И делало это так яростно и беспощадно, что у «Торнадо», кажется, навсегда пропало желание выходить на лёд под этот гул.

Я выскользнул из раздевалки раньше всех под предлогом того, что нужно проверить ногу (старая травма, отличное алиби). Я знал, где её искать. В той самой технической каморке, её «келье» после боя. И я был прав. Но, открыв дверь, увидел не просто уставшую артистку. Я увидел человека, который только что вышел с другой, невидимой арены. Она сидела, сжавшись, и смотрела в пол, а в её позе читалось такое напряжение, которого не было даже перед самым сложным выступлением.

«Что случилось?» — спросил я, хотя по ледяному комку в желудку уже догадывался, что дело не в игре.

И она выложила это. Сухо, без прикрас. Словно докладывала о диверсии в тылу. «Менеджер «Торнадо». Картер Вэнс. Предложил контракт. Сказал, мой талант растрачивается здесь».

В первые секунды во мне вспыхнула дикая, слепая ярость. Не к ней. К ним. К этим ухоженным крысам в костюмах, которые думают, что всё в этом мире, включая душу и верность, имеет ценник. Они посмотрели на наше оружие, на сердце нашей команды, и решили его купить. Выдернуть из нас, как зуб.

Но глядя на её лицо — не напуганное, а оскорблённое до глубины души, — ярость схлынула, сменившись холодной, отточенной решимостью. Это была атака. Не на лёд. На наш дух. Самая грязная из возможных атак в спорте. И она её отбила. Сказала им, что нашу музыку нельзя купить. Что они даже не поняли, с чем имеют дело.

Я взял её лицо в ладони, чтобы она видела — я здесь. Я с ней. И я понял больше, чем она могла предположить.— Он прав в одном, — сказал я, и мои слова звучали тихо, но чётко в этой бетонной коробке. — Ты — оружие. И они испугались. Не нашей игры — тебя. Твоего умения влезать в голову. Они признали, что не могут победить честно.

Её глаза наполнились пониманием. Да, это был комплимент. Самый грязный, самый опасный, но комплимент. Враги паниковали и нарушали все неписаные правила.

— Он сказал, предложение действует до конца плей-офф, — её голос был тихим, но твёрдым.

Конечно. Они будут давить. Будут звонить, слать письма, увеличивать сумму. Это их тактика. Взломать не защиту, а психику. Посеять зерно сомнения: «А может, они правы? Может, ты заслуживаешь большего?» Это могло бы сработать. Если бы она была одна.

Но она была не одна.— Никому не говори, — приказал я, и в моём тоне не было просьбы. Это был приказ солдата, который знает цену утечке информации. — Ни Андерсу, ни Бушу, ни ребятам. Никому. Команда должна быть монолитом. Они не должны даже думать, что кто-то может вырвать из нашего ядра его часть. Это наша война. Твоя и моя.

Она кивнула. В её взгляде читалась та же сталь. Она поняла. Это была тайна. Наше общее, новое, грязное знание о том, какую цену имеет наша общая вера.

— Тогда пошли, — сказал я, открывая дверь обратно в шум праздника. — Наши парни заслужили, чтобы мы были там. И мы... мы только что выиграли кое-что поважнее одной игры.

Когда мы вошли в раздевалку, и рёв обрушился на нас, я обнял её за плечи, показывая всем — мы здесь. Вместе. Часть одного целого. И пока мы так стоим, никакие менеджеры, никакие контракты и никакие «династии» не смогут нас сломать. Потому что они борются за трофеи. А мы — за нечто большее. И сегодня мы сделали ещё один шаг к тому, чтобы это доказать. Всем. И в первую очередь — самим себе.

Глава 77. Ана

День после той игры и того... «предложения» начался с тишины, но не мирной. Это была напряжённая, звенящая тишина отложенного ответа. Мы выиграли битву на льду и небольшую, личную стычку за кулисами. Но война с «Торнадо» была далека от завершения. И их оружие — не скорость или тактика, а холодный, корпоративный расчёт, способный купить что угодно. Нам нужно было ответить. Не яростью, не разоблачением. Нам нужно было нечто изощрённое. Соблазнительное. Смертоносное.

Идея пришла, как вспышка — «Honey (Are U Coming?)» от Måneskin. Не их гимн-бунт, а этот томный, коварный, душный трек. Песня-ловушка. Песня, которая не бьёт, а заманивает. Которая звучит как обещание наслаждения, но пахнет цианидом. Идеальное оружие против тех, кто думает, что всё можно приобрести. Мы дадим им мёд. Но он будет отравлен нашей победной уверенностью.

В студии царила странная атмосфера. Не было привычного рабочего гула. Джеймс настраивал бас, вылавливая не мощный рифф, а томный, ползучий, почти похотливый грув. Звук был липким и сладким, как название.— Нужно, чтобы звучало дорого, — сказал я, подходя к синтезатору. — Бархатно. С шиком. Как дорогой клуб, в который их никогда не пустят. Они любят покупать блеск? Пусть услышат блеск, который им не принадлежит.

Я вывела мелодию — не прямую, а извилистую, игривую, с намёком на диссонанс, спрятанным за гладкой поверхностью. Это должен был быть звук улыбки, за которой прячется оскал.

Мэттью подошёл к установке не как барабанщик, а как перкуссионист. Он отложил тяжёлые палочки и взял щётки, создавая шипящий, соблазнительный ритм, больше похожий на шёпот и шорох шёлка, чем на ударную дробь. Он добавил тихие, звенящие удары по колокольчику — звук бокалов с дорогим ядом.— Они должны подходить, завороженные, — пробормотал Мэттью, закрыв глаза, вживаясь в ритм. — А мы... мы просто будем наблюдать.

И тогда я взяла микрофон. Но не для пения. Для приглашения. Голосом низким, хрипловатым, полным фальшивой ласки и неподдельной угрозы:

" We're gonna get sky-high and create a new world Where somebody might die, but nobody gets hurt"

Я пела с подачей, растягивала слова, делала их вязкими, как тот самый мёд. Это было не выступление. Это было заклинание. Заклинание, призванное выманить тщеславие и слабость соперника на поверхность.

А припев... Припев должен был стать ловушкой, которая захлопывается. Мы построили его на контрасте: томный, почти ленивый куплет взрывался не яростью, а ослепительным, высокомерным, танцевальным прорывом. Звук становился ярче, агрессивнее, но сохранял эту ядовитую, сладкую сердцевину.

"Meet me there, I'll give you your roses All is fair in love, oh-oh-oh-oh Honey, are you coming? Honey, are you coming?"