Тим ждал у машины. Увидев меня, он оторвался от экрана телефона, и на его лице на миг промелькнуло что-то вроде облегчения. Он открыл дверь.— Всё в порядке? — спросил он, и в голосе его была привычная забота, но сегодня она звучала немного... отстранённо, как будто часть его внимания всё ещё была там, в том сияющем прямоугольнике, что он только что спрятал.— В порядке, — ответила я, садясь. — Просто выложилась.— Видел на экране. Было... впечатляюще. Очень собранно, — сказал он, заводя двигатель. Его похвала была точной, но в ней не было того тепла, что бывало раньше, после моих первых, неидеальных, но живых выступлений.

Он повёл машину, но его пальцы нервно постукивали по рулю. Тишина в салоне была неспокойной. На светофоре он снова украдкой взглянул на телефон, лежащий в подстаканнике, и глубоко вздохнул, будто смиряясь с чем-то.— Опять проблемы с поставщиками? — осторожно спросила я, зная, как его обычно выводит из себя нерадивость партнёров по «Каva».— Что? А, да... — он отмахнулся, не глядя на меня. — Вроде того. Неприятности.

Дома он пытался вернуться к нашему ритуалу — начал готовить ужин. Но движения его были какими-то резкими, несогласованными. Он то забывал, куда положил нож, то пережаривал лук. Его телефон лежал на столешнице и время от времени тихо вибрировал, как назойливая мушка. Каждый раз он вздрагивал, смотрел на экран, и его плечи напрягались. Он не читал сообщения, просто отодвигал телефон подальше, но это не помогало — тихое жужжание продолжало тянуть его за собой.

За ужином мы почти не разговаривали. Он ковырял вилкой в тарелке, его взгляд блуждал где-то в пространстве между мной и дверью.— Тим, — тихо позвала я. — Что случилось?Он встрепенулся, посмотрел на меня, и в его глазах я увидела усталость и какую-то внутреннюю борьбу.— Ничего серьёзного, просто... много всего навалилось. И по клубу, и по магазину. Голова кругом. — Он потёр переносицу. — Прости, я сегодня не в форме.

Потом, когда мы уже мыли посуду, он вдруг обнял меня сзади, прижался щекой к моей голове. Но в этом объятии не было прежней, всепоглощающей нежности. Оно было... извиняющимся. Словно он пытался через прикосновение вернуть ту связь, которую сам же и разорвал сегодня своей отстранённостью.— Знаешь, — начал он, и голос его стал чуть живее, словно он наконец нашёл что-то, что может нас вернуть в нормальное русло. — У меня идея. В субботу съёмка для новой коллекции. Мне нужны не просто картинки. Нужна... душа. Характер. — Он повернул меня к себе, и в его глазах загорелся тот самый деловой, увлекающийся огонёк, который обычно зажигался, когда он говорил о проектах. — Поедем со мной? Ты... ты сейчас именно та, кто нужен. Не приглашённая модель, а часть этой истории. Сильная, настоящая. Как на льду, только... на своих условиях. Может, это будет даже весело?

Я согласилась.

Слово вырвалось тихо, само собой. Потому что в его глазах, когда он говорил, мелькнуло что-то знакомое. Та самая увлечённость, с которой он когда-то показывал мне первые наброски из их коллекции, объяснял, как будет пахнуть кофе, как будет скрипеть половица. Он терялся в своих мирах, а потом находил меня — свою тихую пристань. Сейчас он потерялся снова. И ему нужно было за что-то ухватиться. За меня.

«Спасибо, — выдохнул он, и его лицо разгладилось. — Ты не представляешь». И это «ты не представляешь» было не про съёмки. Оно было про всё: про навалившуюся усталость, про телефон, который не умолкает, про страх, что он тонет и тащит за собой и меня. Предложение стало его спасательным кругом, который он бросил нам обоим. И я не могла оттолкнуть его.

В душе я стояла под почти горячей водой и думала не об углах и не о матче. Я думала о том, как он резал лук сегодня вечером — с той же яростной сосредоточенностью, с которой выходят к сопернику после пропущенной шайбы. Он не злой. Он просто загружен до предела. И его любовь сейчас — это не тихие вечера и не всепоглощающие объятия. Его любовь — это попытка вплести меня в ту единственную реальность, которая у него ещё осталась: в работу. Чтобы я была рядом. Даже если рядом — это значит быть по ту сторону объектива.

Когда я легла, он перевернулся на бок и, не открывая глаз, обнял меня. Его дыхание было глубоким и ровным. Не «решившего задачу», а просто уставшего человека, который нащупал в темноте родное тепло.«Спи, — прошептал он в полузабытьи. — Всё будет хорошо».

И я поняла, что согласилась не на съёмки. Я согласилась на его язык. На этот неуклюжий, деловой, единственный способ, которым он сейчас умеет говорить: «Я с тобой. Давай прорвёмся вместе». Это было неидеально. Горьковато. Но в этой горечи не было предательства. Была усталость двух людей, которые ещё не забыли, как искать друг друга в тумане. Пусть даже и при свете софитов.

Глава 48 Тим

Мы выиграли. Вырвали победу в овертайме, и это была моя шайба. Арена ревела, и я кричал так, что горло свело, но кричал я не в трибуны — я ловил её глаза в VIP-секторе. И поймал. Она стояла, прижав ладони к губам, а потом резко вскинула кулак в нашу сторону. Один, чёткий жест. Понял. Тысячу раз понял.

Всё после матча превратилось в кашу из звуков и лиц. Автографы, похлопывания по спине, короткое интервью. Но я метился как угорелый, потому что знал — она ждёт. Она всегда ждёт, даже если у неё завтра в пять утра тренировка.

Мы не стали говорить о матче. Не надо. Она всё видела. Просто сели, и я повёз нас домой. Тишина в салоне была не пустой — она была насыщенной, тёплой, как после долгого душа. Мы просто были. Я водил, она смотрела в окно, и иногда её рука ложилась поверх моей на рычаге КПП.

Именно тогда, на светофоре, я увидел уведомление. Всплыло имя:Линда .«Привет, чемпион. Видела твой гол. Как в старые добрые, когда ты гонял шайбу на замерзшем пруду. Рада за тебя. Целую».

«Целую». Слово, как лёгкая пощёчина. От человека, с которым мы не виделись пять лет. С которым когда-то пили дешёвый глинтвейн и строили планы на сорок лет вперед. Она хотела открыть свою компанию. Я рисовал на салфетке логотип своего будущего магазина одежды — «Kava». Детские мечты. Ничего из этого не случилось. У неё теперь своя жизнь в другом городе, у меня — свой магазин, и совсем другая женщина рядом.

Линда была нежным воспоминанием, как первая царапина на первой клюшке. Ана — это весь мой основной состав, моя игра, мои победы и поражения. Рядом с ней прошлое казалось черновиком, написанным неразборчивым почерком.

Я не стал читать дальше. Провёл пальцем, удаляя уведомление, и сбросил телефон в нишу под магнитолу. Не то чтобы мне было неприятно. Просто... неактуально. Как письмо из прошлой жизни, адресованное другому человеку.

Дома начался наш маленький, священный ритуал. Я полез готовить ужин — что-то горячее, жирное, запретное для неё в сезон, но сегодня можно всё. Она села на высокий стул у барной стойки, сняла сапоги и болтала босыми ногами. Мы болтали о ерунде. О том, как у её тренера, Мэри, сегодня лопнула пуговица на костюме от ярости (хотя мы выиграли).

Но сквозь этот мирный треп я видел её усталость. Она сияла для меня, но тени под глазами были настоящими. Я знал, что её разбор программы, который был до игры, дался нелегко. Что она, как и я, сегодня выложилась по полной, только в другой форме.

И вот она стоит у раковины, моет салатник, а я обнимаю её сзади, прижавшись щекой к лопатке. И тут, приходит мысль. Чистая, как удар шайбы в верхний угол.

— У меня идея. В субботу съёмка для новой коллекции. Мне нужны не просто картинки. Нужна... душа. Характер. — Я повернул её к себе, — Поедем со мной? Ты... ты сейчас именно та, кто нужен. Не приглашённая модель, а часть этой истории. Сильная, настоящая. Как на льду, только... на своих условиях. Может, это будет даже весело?

Я не предлагаю ей работу. Я предлагаю ей войти в мой мир так же полно, как я вхожу в её, когда сижу на трибуне и замираю перед её прыжком. Чтобы наши победы, наши усталости, наше «просто сделано» — всё это смешалось не только на кухне, но и в деле, которое для меня больше, чем магазин. Это продолжение моего льда.