Глава 71. Ана

Тишина после «I Am» была не просто паузой. Она была глубоким, ледяным колодцем, куда упал и разбился весь шум войны. Но мы-то знали: завтрашняя игра — не продолжение войны. Это — казнь. Приведение приговора в исполнение. И для этого нужен был не щит, не стена, а нечто иное. Холодная, почти циничная уверенность палача. Тот, кто не боится, потому что исход предрешён. Тот, кто смотрит в глаза обречённому без тени сомнения.

Идея пришла, когда я в сотый раз прокручивала в голове тот самый трек — «FEAR FOR NOBODY». В нём не было ярости «Ready for War» и не было мистической неподвижности «I Am». В нём была дерзкая, наглая, танцевальная неуязвимость. Плевок в лицо опасности под оглушительный бит и грязный бас. Это было то, что нужно. Не гимн победителей, а саундтрек к их финальной, беспомощной агонии. Наш танец на их костях.

Джеймс усмехнулся, когда я сказала название.— Отличный выбор. После того, как мы их заморозили, пора и разморозить. Жарким, презрительным огнём.— Не огнём, — поправила я, включая синтезатор. — Ослепительным, наглым светом софитов. Мы не будем их ненавидеть завтра. Мы будем их игнорировать. Стирать с поля своим кайфом, своей уверенностью. Как они.

Я вывела на первый план не мелодию, а ритм — чёткий, бескомпромиссный, залихватский бит, который врезался в грудную клетку и заставлял тело двигаться вопреки воле. Пульс не войны, а победной вечеринки, которая уже началась, даже если жертва ещё не понимает, что мёртва.

Мэттью впал в неистовство. Его ударные не стучали — они взрывались, но взрывались с неподражаемым, почти маниакальным драйвом. Он добавил перкуссию — щелчки, хлопки, звуки, от которых кровь бежала быстрее. Это был не бой барабанов, а праздничный салют.— Да! — кричал он поверх грохота. — Мы просто будем тусить на их могиле! Им останется только смотреть!

Джеймс подхватил, выдав с баса жирный, грязный, моторный рифф, который скользил под битом, как шикарный лимутин по пустому шоссе. В нём не было агрессии. Была пощёчина. Показная, роскошная, блестящая пощёчина.

И тогда я взяла микрофон. Я не стала искать вокальную мощь. Я искала отношение. Голос с хрипотцой, с вызовом, с той самой ухмылкой в каждой ноте, которую нельзя спеть, можно только прожить.

"And I've been begging you, begging you... Please show me, please show me"

Я пела, а точнее, проговаривала текст, растягивая слова, играя с ритмом, как кошка с мышью. Это было не пение солдата. Это было вокальное высокомерие рок-звезды, которая уже видит свою фотографию на первой полосе.

А припев... Припев должен был сорвать крышу. Мы выстроили его так, чтобы звук взмывал вверх — не мощью, а безудержной, ликующей энергией.

«I have no fear for no —

I have no fear for nobody

I have no fear for nobody

I have no fear for nobody, nobody now»

Мы репетировали этот переход снова и снова, пока у меня не перехватывало дыхание, а у Джеймса не туманились глаза от концентрации. Мы искали не техническую безупречность, а тот самый кайф, ту самую дерзкую небрежность, которая и была сутью. Мы должны были выйти на лёд не как воины, а как хедлайнеры, для которых эта игра — просто ещё один аншлаг, ещё один повод блеснуть.

В финале, когда музыка обрывалась на пике, оставляя только последний, одинокий удар тарелки и тягучий басовый отзвук, в студии повисла одобрительная тишина.— Вот это да, — выдохнул Мэттью, вытирая пот со лба. — Мы просто... обосрём их своим настроением. Они будут биться в истерике, а мы будем просто кайфовать.

Джеймс кивнул, перебирая струны, будто проверяя, выдержат ли они завтрашний накал.— Это не песня, Ана. Это психологическая диверсия. Ты лишаешь их последнего оружия — надежды, что они могут нас хоть как-то задеть. Ты показываешь, что мы уже настолько выше, что даже не замечаем их.

Я улыбнулась, глядя на свои дрожащие от напряжения пальцы. Он был прав.Завтра мы не будем играть против «Акул». Мы будем праздновать в их присутствии. Мы превратим их отчаянную борьбу в фон для нашей собственной, безграничной уверенности. Они будут бояться. А мы — нет. Никого.«Fear for Nobody» станет не предматчевым шоу. Оно станет приговором, приведённым в исполнение под оглушительный, презрительный бит. И я уже слышала, как трескается лёд под тяжестью их поражения.

День игры начался с тишины, но не той ледяной, из-под «I Am». Эта тишина была напряжённой, густой, как воздух перед грозой, которая вот-вот разразится не громом, а ослепительным, оглушительным светом. Моё тело помнило каждый нервный щелчок, каждый грязный басовый прогон «Fear for Nobody». Сегодня мы не будем строить стену. Сегодня мы устроим карнавал на руинах.

Когда мы вышли на разминку перед трибунами, уже наполнявшимися народом, я поймала себя на том, что не ищу глазами Тима или кого-то из команды. Сегодня они были не целью, а частью шоу. Важной, ключевой, но частью. Моей задачей было задать тон. Не дисциплины, а абсолютного, наглого превосходства.

И вот свет погас. Гул толпы нарастал, нетерпеливый, жаждущий крови. Но не нашей. Их. Они пришли увидеть казнь. И мы не стали их разочаровывать.

Первая нота ударила не в уши, а в солнечное сплетение. Это был не звук — это был удар тока. Чёткий, бескомпромиссный бит, за которым тотчас вцепился жирный, похабный басовый рифф Джеймса. Свет не заливал сцену — он дробил её на мириады ослепительных вспышек, ловил наши силуэты в стробоскопах, превращал в дергающиеся, неистовые тени.

Я схватила микрофон, и первая фраза вырвалась не пением, а выкриком гладиатора, выходящего на арену не ради жизни, а ради славы:«I don't have fear, I will survive»

И понеслось. Мы не стояли на месте. Джеймс метался по сцене, выдёргивая из баса не мелодии, а плевки чистого адреналина. Мэттью не бил по барабанам — он их разрывал, его фигура за установкой была одним сплошным, бешеным движением, лицо искажено гримасой не усилия, а неистового кайфа.

А я... Я не пела. Я вещала. Я провоцировала. Я растягивала слова, играла с толпой, заставляла её выкрикивать ответные реплики. Мой голос ломался на хрип, но это был не срыв — это была нарочитая, победная хрипота. Мы не исполняли песню. Мы проживали её, как последнюю вечеринку в своей жизни, с той только разницей, что завтра для нас всё только начиналось.

И когда пришло время припева, я сорвалась с места, подбежала к самому краю сцены, и крикнула в лицо ревущей арене, в лицо, как я знала, телекамерам, в лицо той самой раздевалке «Акул», откуда, наверное, доносился этот звук:

«I have no fear for nobody»

Трибуны взорвались в унисон. Это был уже не гул поддержки. Это был рёв одобрения, рёв соучастников. Они ловили нашу энергию, эту наглую, беспардонную уверенность, и вторили ей своими голосами. В этот момент я увидела, как на лёд высыпают наши. Не строем. Не с суровыми лицами. Они выкатывались под этот дикий, карнавальный грохот, и некоторые из них — Келлер, Дерек — покачивали головами в такт, ухмылялись. Они не готовились к бою. Они готовились к празднику. Их уже зарядили. Не яростью, а кайфом.

Последний аккорд прозвучал как хлопок хлыста. Свет вырубился. На секунду воцарилась оглушительная тишина, и тут же её разорвал рёв, в котором уже не было ничего, кроме ликования. Мы стояли, задыхаясь, в поту, и я ловила взгляд Джеймса — в его глазах было дикое, мальчишеское веселье. Мы сделали это. Мы не просто выступили. Мы взорвали арену. Мы установили новые правила: сегодня не будет страха, напряжения, борьбы на износ. Сегодня будет одно — наше абсолютное, демонстративное, танцевальное превосходство.

Спускаясь за кулисы, я услышала, как диктор объявляет составы. Его голос казался тихим, бубнящим после нашего урагана. Я знала, что игра начнётся через минуты. Но я также знала, что главная битва уже выиграна. Мы поселили в головы «Акул» не сомнение, а нечто худшее — понимание, что их противникам сегодня всё равно. Что их отчаяние, их ярость — всего лишь фон для нашей вечеринки.