— Видал? — услышал я рядом хриплый голос Алекс. — Рид сегодня не ломает, а... разоружает. Страшнее стало.— Эффективнее, — поправил я, не оборачиваясь.— Да какая разница! Главное — работает!

После основной части была работа на точность бросков. Я выкатывался из-за ворот, получал пас и вколачивал шайбу в верхний угол. Раз за разом. Механически. Тело работало на автомате, а голова была свободна. И в этой свободе крутилась одна мысль: как она будет там, в доме родителей. Будет ли нервничать? Будет ли молчать? Найдет ли общий язык с отцом, который ценит дела выше слов? С мамой, которая видит всё?

И странное дело — вместо тревоги, я чувствовал уверенность. Не в том, что всё пройдёт идеально. А в том, что мы справимся. Вместе. Как на льду: если один проваливает момент, второй его прикрывает. Я прикрою её, если она замнётся. Она прикроет меня своей искренностью, если я буду слишком сух или резок. Мы — команда.

— Рид, ты куда улетел? — крикнул тренер, когда мой бросок прошёл на полметра мимо шайбомета. — Соберись!Я кивнул, сделал глубокий вдох и вернулся в настоящее. В скрежет льда, в запах пота, в следующую шайбу, которую нужно было отправить ровно в цель.

Вода падала ледяными иглами, выбивая из мышц остатки молочной кислоты и адреналина. Я стоял, упираясь ладонями в кафельную стену, позволяя струям бить по затылку. Рядом, под соседней лейкой, Дин отряхивался, как медведь после зимней спячки.

Он первым нарушил шум воды.— С родителями решил познакомить? — его голос, обычно такой громкий и резкий, под шипением душа звучал приглушённо, почти интимно.Я на мгновение замер. Я никому не говорил. Ни единого слова. Откуда?Не оборачиваясь, я буркнул:— С чего взял?Он вытер лицо полотенцем и метнул на меня быстрый, всё видящий взгляд поверх плеча.— По глазам. И по тому, как ты сегодня на льду не играл, а работал. Без злости. С расчётом. — Он сделал паузу, оценивая эффект своих слов. — Когда у тебя есть что беречь не только на площадке, но и за её пределами, ты перестаёшь тратить силы на ерунду. Ты экономишь их для главного. А семья — это и есть главное, ради чего все эти силовые и шайбы, в конечном счёте. Так что, да. Решил.

Я промолчал, продолжая смотреть на воду, стекающую в слив. Дин не ждал ответа. Он констатировал факт, как констатировал бы смещение в тактике противника.— Она сильная, — неожиданно добавил он, и в его голосе прозвучало нечто новое — не профессиональная оценка, а тихое, почти завистливое уважение. — Не всякая выдержит давление этой жизни. А она не просто выдерживает. Она свою территорию отвоёвывает. На льду и вне его. Твоим старикам должно понравиться. У них сын не дурак, раз такого слона в посудной лавке нашёл и удержал.

Сравнение было грубым, но на удивление точным. Я невольно усмехнулся уголком губ, скрытым от него.— Надеюсь, — наконец выдавил я.— Не надейся. Знай, — поправил он, выключая воду и накидывая полотенце на плечи. — Они увидят то же, что и мы. Что у тебя появился стержень, который не сломать. А им, родителям, это важнее всех трофеев. И с этими словами он вышел, оставив меня одного под хлёсткими струями.

Я выключил воду. Холодная ясность, пришедшая после душа, была теперь не только физической. Дин, своим циничным, пронзительным взглядом, лишь подтвердил то, что я и так знал: я вёл в свою семью не просто девушку. Я вёл равного. Партнёра. Игрока своей же лиги, только на другом поле. И это знание придавало такой уверенности, что даже мысли о возможных неловкостях и напряжённых паузах за семейным столом казались не страхами, а просто ещё одним набором игровых ситуаций, которые нужно будет грамотно обыграть. Вместе.

Дорогой домой я заехал в цветочный ларек. Не за розой. За букетом простых, ярких хризантем. Без повода. Просто потому, что сегодня утром я предложил ей нечто важное и пугающее. И хотел, чтобы, вернувшись с репетиции, она увидела не просто дом, а дом, где её ждут. И цветы, как немое подтверждение: «Я знаю, что это страшно. И я с тобой».

Когда я вошёл, поставил цветы в вазу на стол, я понял, что эта тренировка, этот разговор с Дином, этот букет — всё это было частью одной большой подготовки. Не к матчу. К следующему, очень важному этапу. И я был готов. Потому что за моей спиной была не просто команда на льду. Была команда жизни. И с такой поддержкой не страшно было идти куда угодно. Даже на семейный ужин.

Глава 45. Дин

Рид собирается везти её к родителям. Он не говорил об этом прямо, но это читалось во всём: в его новой, обретённой твёрдости на льду, в отсутствии той лишней, бесполезной злобы, в том, как он теперь иногда задерживался после тренировки, не спеша, будто у него есть куда больше важного, чем просто посиделки в баре.

И знаете что? Я его поддерживаю. Искренне. Потому что вижу, как она его меняет. В лучшую сторону. Он стал не мягче — он стал устойчивее. Как скала, в которую вбили стальной штырь. И этот штырь — она. За такой штырь держаться не стыдно. Я принял его новую реальность. Как партнёр. Как друг.

А внутри всё скрипело и горело.

Потому что каждый раз, когда я видел её — на арене, в промо, в редких случаях в коридорах клуба, — меня пронзала та же самая, дикая, нелепая мысль: «Почему не я?». Не в смысле «хочу её отобрать». А в смысле... почему у меня нет этого? Почему в моей жизни нет такого человека, который смотрел бы на меня не как на «Ледяного короля» Фроста, звезду и добытчика, а просто как на Дина? Который бы ждал не с криками после матча, а с тихим «как ты?» и тёплым ужином. Который был бы моим штырём.

Но её штырь уже был занят. Надёжно. И глядя на них, я понимал, что там, в их крепости, мне места нет. Да я и не лез бы. Не в моих правилах ломать то, что построено честно.

Поэтому вечером после той самой тренировки, после душа и разговора с Ридом, я не поехал в свою пустую стеклянную коробку с видом на город. Я поехал в бар. Не тот пафосный, где тусуются агенты и фанатки, а старый, потертый спорт-бар у арены, где пахнет пивом, жареными крыльями и мужским одиночеством.

Я сел у стойки, заказал виски, и почти сразу ко мне подсела она. Брюнетка, с острым каре и такой же острым взглядом. На ней была чёрная водолазка и кожаная куртка. Она не узнала меня сразу — в полумраке, без формы, я был просто высоким парнем с усталым лицом.— Место свободно? — спросила она, и голос у неё был низким, с хрипотцой.— Всё за твои деньги, — буркнул я, отодвигая свой стакан.

Мы разговорились. Её звали Кали. Она графический дизайнер, фанатка хоккея, приехала из другого города по работе. Она была умна, остра на язык, и в её глазах читался такой же, как у меня, голод — не по еде, а по чему-то живому, что могло бы на время заглушить внутреннюю тишину. Она узнала меня, конечно, но не стала визжать. Кивнула с уважением: «Хорошо играешь, Фрост». И продолжила говорить о типографиках и о том, как «Дьяволы» проиграли тот матч с «Соколами» месяц назад.

Мы выпили. Потом ещё. Её смех был громким и немного фальшивым, мои шутки — циничными и плоскими. Но был контакт. Было физическое притяжение — простое, необременительное. Её рука легла на моё предплечье, когда она смеялась. Моя — на её талию, когда мы вышли из бара в холодную ночь.

Мы поехали ко мне. В лифте она прижалась ко мне, и я почувствовал тепло её тела сквозь тонкую ткань водолазки. Пахло алкоголем, её духами с ноткой пачули и... пустотой. Её пустотой и моей.

В квартире, под мерцающим светом неоновой вывески напротив, мы целовались у окна. Её губы были настойчивыми, руки — быстрыми. Это не было нежностью. Это было попыткой заполнить пробел. Грубой, отчаянной, временной. Когда мы занимались сексом на моём огромном, холодном диване, я закрыл глаза. И в темноте, под её негромкие стоны, мне почему-то вспомнился не её острый профиль, а совсем другое лицо. С сосредоточенным, спокойным взглядом, обращённым не на меня, а на человека, который был для неё всем.

Утром Кали ушла быстро, оставив номер на клочке бумаги от квитанции. «Было весело. Если захочешь ещё раз «обсудить типографику» — звони». Я смял бумажку и выбросил. Она была неплохой. Умной, красивой. Но она была не тем.