Я стоял у окна, пил воду и смотрел на просыпающийся город. Где-то там Рид, наверное, уже проснулся. Рядом с ней. И они, наверное, говорили о чём-то своём, тихом и важном. А я был здесь. В своей идеальной, пустой квартире. С победой вчерашнего вечера, которая на вкус была как пепел.

Я поддерживал его. И буду поддерживать. Потому что он мой друг и партнёр. И потому что то, что у них есть — это правильно. Но чёрт возьми, как же больно иногда бывает быть просто зрителем на самом интересном матче в твоей жизни. Матче, в котором тебе никогда не выйти на лёд.

День был серым и слякотным, одним из тех, когда город будто выжат досуха, а лёд под коньками кажется особенно жёстким и недружелюбным. После тяжёлой, изматывающей тренировки я застрял в пробке, и эта бессмысленная тряска в салоне только усилила чувство внутренней пустоты. В голове стучала одна и та же мысль: они сейчас вместе. Готовятся к тому визиту. Обсуждают что-то, смеются. А я еду в никуда.

Я уже почти доехал до своего района, когда взгляд зацепился за витрину небольшой, неприметной художественной лавки. Не магазина для хобби, а именно лавки, где продавали бумагу ручной выделки, редкие пигменты, старинные перья. То место, куда могла бы заглянуть она.

Я резко свернул на парковку, даже не отдавая себе отчёта, зачем. Вошёл внутрь. Воздух пах пылью, деревом и чем-то сладковатым — клеем или старыми книгами. Пожилая женщина за прилавком лишь кивнула, погружённая в реставрацию какого-то потрёпанного фолианта.

Я бродил между стеллажами, ощущая себя чужаком в этом тихом царстве. Кисти, тюбики, блокноты с грубой, фактурной бумагой... И тут я увидел его. Небольшой ящичек из тёмного дерева, с латунной фурнитурой. Внутри, на бархатных ложементах, лежал набор из шести графитовых карандашей разной степени твёрдости. Не простых, а тех самых, профессиональных, с маркировкой, которую я однажды видел в её разбросанных на столе принадлежностях. Они выглядели как инструменты хирурга — строгими, точными, бескомпромиссными в своём качестве.

Без лишних мыслей я взял ящичек, оплатил и вышел. Теперь он лежал на пассажирском сиденье, маленький, тёмный, весомый.

Я не планировал дарить его. Не было повода. Более того, это было странно, почти неуместно. Но я вёл машину уже не к своему дому, а к их — вернее, к его дому, где теперь жила и она. Я припарковался в паре кварталов, достал из бардачка чистый конверт, вложил туда коробку и написал на лицевой стороне просто: «А. Джонс».

Ничего больше. Ни «от Дина», ни пожеланий. Просто конверт.

Я подошёл к подъезду, где знал код (Рид как-то продиктовал его для экстренного случая). Зашёл в вестибюль, нашёл их ящик и опустил туда конверт. Сердце глупо колотилось, будто я совершал что-то запретное. А может, так и было.

Я не ждал благодарности. Не ждал вообще ничего. Это был не жест ухаживания. Это была... Попытка хоть как-то, на материальном уровне, коснуться того мира, который меня манил и в который мне не было пути. Подарить ей инструмент для её мира. Чтобы он, этот инструмент, возможно, создал что-то прекрасное. И чтобы я, где-то на краю её вселенной, мог знать, что хоть одна линия, один штрих в её работе был сделан тем, что купил я. Глупо, инфантильно, безнадёжно.

Я вышел на улицу, сел в машину и ещё долго сидел, глядя на освещённые окна их этажа. Ничего не произошло. Но внутри что-то улеглось. Та самая, ноющая зависть на секунду сменилась странным, горьким спокойствием. Я сделал что-то. Бескорыстно (почти). Просто потому, что мог. Потому что видел в ней не объект желания, а мастера. И мастеру нужны хорошие инструменты.

Я завёл двигатель и уехал. В пустую квартиру, в тишину, в очередную бессонную ночь. Но теперь с каким-то странным, крошечным чувством причастности. Я не был в их команде. Но я, как минимум, снабдил их талантливого нападающего боеприпасами. И в этой роли — молчаливого, анонимного поставщика — было какое-то утешение. Хотя бы потому, что это была роль. А не просто пустота.

Глава 46. Ана

Мир после утреннего предложения Тима раскололся на два параллельных потока. Первый — привычный, жёсткий ритм работы. Репетиционный зал, неумолимый взгляд Мэри, давящий бит «All Eyes On Me», в который я должна была встроиться не как эмоция, а как часть механизма. Каждый шаг, каждый поворот головы выверялся до микрона. «Ты не человек, ты — функция, — твердила тренер. — Функция по управлению вниманием. Никаких лишних эмоций. Только исполнение кода». Это было изнурительно и по-своему медитативно. В эти часы я могла не думать ни о чём, кроме работы мышц и ритма.

Но стоило музыке смолкнуть, как наваливался второй поток — тихий, но куда более мощный вихрь из «а что если».Родители . Само слово звучало как приговор. Не его родители — они были абстракцией, людьми с фотографий и редких историй. А моя собственная неуверенность. Что я им скажу? Чем буду заниматься за столом? Вдруг они увидят во мне не того, кто нужен их сыну, а просто случайную девушку из шоу-бизнеса? Вдруг им покажется что я не подхожу для такого парня, как Тим?

Он, конечно, всё чувствовал. Не лез с расспросами, но его забота стала ещё плотнее, почти осязаемой. Утром — уже готовый завтрак. Вечером — массаж ног без напоминаний. И его слова: «Просто будь собой». Они звучали как инструкция, которую невозможно выполнить. Потому что «я сама» в такой ситуации — это комок нервов.

Вечером, возвращаясь домой с репетиции, я чувствовала себя выжатой в обоих смыслах. В подъезде, открывая почтовый ящик, я наткнулась на плотный конверт. На нём — только моё имя, написанное чётким, незнакомым почерком.

В лифте я вскрыла его. Внутри лежала коробка из тёмного дерева. Открыв её, я замерла. На бархате лежали шесть графитовых карандашей. Не просто карандашей. Те самых. Koh-i-Noor, самой высокой серии, с той самой маркировкой, о которой я мечтала, но никогда не покупала — слишком дорого для инструмента, который в моей работе был основным, но не единственным. Я вынула один. Он был идеально заточен, тяжёлый, с благородным матовым покрытием. Инструмент ювелира. Или архитектора.

Рядом не было записки. Ни слова. Просто подарок. Анонимный. Беспричинный. Безупречный.

Сердце ёкнуло странно. Это не был жест Тима — он дарил практичные вещи, или те, что имели для нас общее значение. Это было что-то иное. Что-то от человека, который видел во мне не артистку, не девушку хоккеиста, а художника. Который понимал ценность инструмента. И подарил его просто так. Без повода. Без ожидания чего-либо взамен.

Я стояла в прихожей, сжимая в руках холодное дерево коробки, и чувствовала, как часть внутреннего тремора утихает. Кто бы это ни был — этот жест был якорем. Напоминанием: у тебя есть не только страх и неуверенность. У тебя есть дело. Мастерство. И кто-то это видит и ценит настолько, что дарит тебе идеальный инструмент для него.

Тим вышел из гостиной, услышав, как я замерла.— Что это? — спросил он, подходя.Я показала ему открытую коробку. Он взял один карандаш, покрутил в пальцах, его взгляд стал оценивающим, профессиональным.— Качественно. Дорого. Безделушка? — в его голосе не было ревности, только любопытство.— Не безделушка. Инструмент. Самый лучший. — Я закрыла коробку. — И нет ни записки, ни ничего.Он молча смотрел на меня несколько секунд, потом кивнул, как будто поставив в голове галочку напротив какого-то своего пункта.— Значит, у тебя появился тайный поклонник с хорошим вкусом. Или просто кто-то, кто уважает твою работу. — Он положил руку мне на плечо. — Приятно?— Странно, — честно призналась я. — Но... да. Приятно. Как будто... меня увидели. Не там, на арене. А здесь. За столом.— Тебя и видят, — сказал он просто, целуя меня в лоб. — Просто не все умеют это показать так изящно. Иди, попробуй их. Новый инструмент должен быть опробован.

Я пошла к своему мольберту, к незаконченному этюду — зарисовке ночного города из нашего окна. Взяла новый карандаш. Он лежал в руке как продолжение пальцев. Линия ложилась на бумагу бархатистой, глубокой, невероятно послушной. Это было волшебство. На несколько минут я забыла и о родителях, и о репетициях, и о страхе. Была только бумага, графит и тихое, совершенное удовольствие от процесса.