Когда команда стала расходиться, я подошёл. Не как партнер по команде, а как друг, который видит, что человек на грани.— Всё путём? — спросил я, чтобы прервать тяжёлую тишину вокруг него.Он кивнул, не глядя.— Тебе бы о своём Джексоне думать. Он завтра будет рваться.— Разберёмся, — ответил я. Потом, не особо думая, потому что мысль о ней не выходила из головы, добавил: — Кстати, встретил тут одну девушку. С русыми волосами. Такую... тихую. Не видел её раньше у нашей арены.Я говорил осторожно. Я не мог сказать, что видел как он смотрел на неё на парковке. Для него она могла быть просто незнакомкой из толпы.

Дин медленно повернул ко мне голову. В его глазах, секунду назад пустых, вспыхнул не интерес, а что-то похожее на мгновенную, рефлекторнуюнастороженность.— И что? — голос был плоским.— Да так. Поговорили немного. Оказалось, поёт. — Я опустил все детали про караоке и номер. Это не касалось никого, кроме меня.— Поёт, — повторил он. Он смотрел уже не на меня, а сквозь меня, но его поза изменилась. Он словно внутренне замер, прислушиваясь не к моим словам, а к чему-то внутри себя. — И ты с ней... познакомился?В его вопросе не было любопытства. Былхолодный расчёт. Он выяснял факт, как перед сложной игровой комбинацией, чтобы понять угрозу.

— Ну, поговорили разок, — я почувствовал, что лезу не в своё дело, но отступать было поздно. — Голос у неё... запоминающийся. Не громкий, а такой... проникающий.Я сказал это, и вдруг осознал, как это может звучать со стороны. Я рассказываю ему про девушку, которую он, возможно, вообще не помнит.

Дин смотрел на меня несколько секунд, его лицо было каменной маской. Потом он медленно встал.— У всех свои дела, — произнёс он, и в его голосе прозвучала не злость, а что-то вроде презрительного равнодушия. Как будто моя история была настолько мелкой и незначительной, что даже не стоила обсуждения. — Не отвлекайся. Завтра нужны все.Он развернулся и ушёл. Но в его уходе была не просто отстранённость. Быластена. Он не просто не хотел говорить — он отгородился от самой возможности этого разговора. Как будто само упоминание о ней — о любой девушке с русыми волосами, которая бывает у арены — было для него триггером. Напоминанием о чём-то, что он яростно пытался забыть. Возможно, о том самом вечере на парковке, о котором я знал.

Позже, лёжа в номере, я слышал за стеной приглушённые, но острые голоса. Джулия. Её слова, как ножи: «...тебе вообще что-нибудь интересно, кроме шайбы?» Тишина в ответ. Всегда эта давящая тишина.

Я взял телефон. Контакт «Ана». Я так и не написал. И теперь, после странной реакции Дина, желание писать куда-то испарилось. Не из-за страха. А из-за чувства, что я нечаянно ткнул пальцем в чью-то открытую, невидимую рану. Дин не знал, что я видел его в тот вечер. Он не знал, что я знаю. Но он почувствовал угрозу. Не от меня. А от самой возможности, что его личный ад, его публичный крах, может быть как-то связан с кем-то из нашего общего круга. Даже косвенно.

Он построил стену. И теперь мне предстояло завтра выходить с ним на один лёд. Играть вместе. Защищать его. И делать вид, что я не понимаю, почему один невинный разговор о девушке с русыми волосами заставил его смотреть на меня как на потенциального врага. Всё переплелось. И самым странным в этой паутине было то, что Ана, тихая девушка с проникающим голосом, даже не подозревала, что стала точкой напряжения между двумя людьми, которые видели её в самые разные, но одинаково тяжёлые для каждого моменты.

Глава 10. Дин

Всё началось с секунды нерешительности. Та самая, которую нельзя себе позволять. Шайба прыгнула на крюк, я видел свободного партнёра на дальнем синем, но на долю мига задумался — а не рискнуть ли бросить самому? Этот миг и стал чёрной дырой, куда провалилась вся игра. Соперник выхватил шайбу, устроил стремительный прорыв и — гол. Позорный, глупый, "мой" гол.

Тишина в раздевалке после поражения всегда звенит по-особенному. Не та гробовая тишина после ликования, а тяжёлая, укорная. Взгляды, которые бросали на меня парни, не были злыми. Они были... разочарованными. И это хуже. Андерс, наш капитан, не стал орать. Он просто устало протёр лицо ладонью и сказал: «Фрост, соберись. Уже завтра новая игра. Неси это с собой, но не тащи за собой команду».

Я кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Виноват. Точка. Вся моя холодная эффективность, весь этот образ «ледяной машины» разбились вдребезги об одну секунду глупого решения. А в голове, поверх стыда и гнева на себя, гудел навязчивый, посторонний шум.

Она.Слова Тима. «Встретил ту девушку... Оказалось, поёт». Каждый слог отдавался в висках тупой болью. Он встретил её. Говорил с ней. Слушал её голос. Всё, что у меня было — это один взгляд в темноте, крик души, брошенный в пустоту и случайно попавший в неё. А у него — разговор. Знакомство. Возможно, уже что-то большее.

Это не было ревностью в привычном смысле. Я не хотел её, эту тихую девушку с русыми волосами. Я почти не знал её. Но она быласвидетелем. Единственным человеком, который видел меня в тот миг, когда всё рухнуло не на льду, а в жизни. Видел без масок и доспехов. И этот взгляд, этот немой диалог отчаяния был моим. Личным. Последним клочком чего-то настоящего в том веере фальши.

А теперь этот клочок держал в руках Тим. Добродушный, простой Тим, у которого всё есть: свой бизнес, своё место в команде, уважение парней. И теперь, выходит, и мой свидетель попал в его поле зрения. Как будто он прибрал к рукам не девушку, а ещё один трофей. Ещё одно доказательство, что его жизнь — цельная, а моя рассыпается на глазах.

Автобус увозил нас в следующий город. За окном мелькали чужие огни. Рядом кто-то смеялся, кто-то спал. Джулия не звонила. Её молчание было финальным аккордом ко всему этому порочному кругу.

Я уткнулся лбом в прохладное стекло. В голове крутилась петля: моя ошибка на льду — её взгляд на парковке — голос, который слышал Тим — молчание Джулии. Всё было связано в один тугой узел провала. Я ревновал не девушку к Тиму. Я ревновалего нормальность. Его способность просто подойти и заговорить. Его право на что-то простое и человеческое, в то время как я был заложником собственного имиджа, своих ошибок и своего проклятого одиночества, которое даже в момент краха было кому-то заметно.

Следующий матч был через день. Мне нужно было собрать себя по кускам. Стереть этот позор. Заглушить этот внутренний вой. Но как заглушишь тишину? Ту самую тишину, которую, кажется, слышал в её взгляде? И которую теперь, возможно, слышал в её песне кто-то другой.

Автобус врезался в темноту. Я закрыл глаза, но видел только два образа: шайбу, ускользающую с моего крюка, и её лицо в свете уличного фонаря, обращённое ко мне в момент, когда я потерял всё, что имело значение. И теперь, похоже, терял даже это — единственное свидетельство своего падения.

Глава 11. Тим

Воздух на чужой арене всегда плотнее. Он вязкий, пропитанный чужим запахом, чужим пивом и ненавистью. Сегодня эта ненависть была особенно концентрированной. Мы проиграли прошлый матч из-за ошибки, и все — соперники, их болельщики, даже, кажется, этот старый скрипучий лёд — ждали, что мы сломаемся.

Первый период мы отбивались. Нас прижимали к нашим воротам, как в тисках. Сойер, их громила, которого мне поручили держать, дышал мне в затылок, сыпал матом, пытался спровоцировать. Я просто стоял. Тяжёлый, непробиваемый. Моя работа сегодня была не в том, чтобы драться. Она была в том, чтобы быть стеной. Чтобы дать нашим технарям отдышаться и найти свою игру.

Дин играл с каменным лицом. Ни тени вчерашней нерешительности. Только холодная, почти механическая ярость. Он бил по шайбе так, будто хотел пробить лёд насквозь. Но игра не клеилась. Не хватало последнего, точного паса. Не хватало того самого звена, которое соединит агрессию с результатом.

Во втором периоде тренер поставил нас с Дином в одно звено. Необычно, но логично: ему нужна была защита и физическая мощь у чужих ворот, мне — кто-то, кто превратит мою грубую силу в гол. Мы почти не общались. Только кивки, только взгляды. Между нами всё ещё висела та невидимая стена после разговора о ней. Но здесь, на льду, это не имело значения. Здесь мы были деталями одной машины.