Это чувство было новым и оглушительным. Оно было смешано с радостью, с трепетом и с огромной, давящей ответственностью. Ведь если что-то пойдёт не так на той арене, если её освистают или она не справится с паникой, часть вины ляжет на меня. Я втянул её в это.

Но глядя на её сообщение: «Я попробую», я понимал — оно того стоило. Потому что иногда, чтобы найти своё место в мире, нужно чтобы кто-то просто сказал: «Выходи. Твой голос важен». И я был готов быть этим «кто-то». Даже если для этого придётся пойти против скептицизма Майкла, против привычек болельщиков, против всего. Ради той тихой, вселяющей уверенность улыбки, что появлялась на её лице, когда она видела, как простое усилие рождает что-то настоящее.

День открытия «Kava» был не про меня. Он был про моего отца, который примерял одну из наших самых тёплых курток. Он был про брата, который не отходил от кассы, сияя гордостью. Он был про маму, снимающую все на камеру. И он был про них.

Команда приехала почти в полном составе, сбив с толку немногочисленных прохожих. Они заполнили небольшое пространство, громко шутили, примеряли футболки, подписывали друг другу их маркерами. Шум стоял не хуже, чем в раздевалке. Но это был хороший шум. Шум поддержки.

И она пришла. Ана. Не в центре внимания, а у стены, где висели те самые эскизы, которые мы с ней развесили. Она разговаривала с Андерсом, нашим капитаном, который с неожиданной серьёзностью что-то объяснял ей, показывая на рисунок с горами. Она кивала, и на её лице была та самая внимательная, вдумчивая улыбка. Она была частью этого мира. Моей новой, настоящей жизни.

Дин пришёл одним из последних. Он стоял в дверях, как бы оценивая обстановку, прежде чем войти. Его взгляд нашёл меня, потом скользнул к Ане. Он кивнул мне — коротко, делово — и направился прямо к ней. Я замер, наблюдая. Они говорили недолго. Он сказал что-то, глядя не на неё, а на эскиз. Она ответила. Потом он кивнул, уже глядя ей в глаза — тем же коротким, резким кивком, что и мне, но в нём, кажется, было чуть меньше привычного льда. Потом он взял с полки первую попавшуюся футболку, расплатился у брата и так же молча вышел, не задерживаясь. Это было максимальное участие, на которое он сейчас был способен. И оно чего-то стоило.

Под вечер, когда народ начал расходиться, а мы с братом выдыхали за стойкой, Ана подошла ко мне.— Вы создали что-то невероятное, Тим, — сказала она тихо. — Видно, как для вас это важно. И они это чувствуют.— Без тебя здесь бы просто висела одежда, — честно ответил я. — Ты сделала это местом.Она улыбнулась, и в её глазах вспыхнул тот самый огонёк, который я теперь ждал больше всего.— А о том разговоре с руководством... — она понизила голос. — Майкл написал. Пробу назначили на следующую пятницу. В десять утра, на пустой арене.Сердце ёкнуло. Не от страха, а от предвкушения.— Ты готова?— Нет, — она честно покачала головой. — Но я буду. Я... продумываю, что можно спеть. Не гимн. Что-то... своё. Что могло бы звучать в таком пространстве.— Ты справишься, — сказал я твёрдо, глядя ей прямо в глаза. — Я буду там.— Я знаю, — она прошептала. — Потому и согласилась.

Мы стояли среди пахнущего деревом и новизной магазина, и между нами висел невидимый мост — от этой твёрдой, уверенной почвы к хрупкому, пугающему воздуху пустой арены через неделю. У меня было дело, которое крепко стояло на земле. У неё была мечта, которая должна была взлететь. И я хотел быть тем, кто поможет этой мечте оттолкнуться от земли. Не удерживая, а просто будучи рядом. Твёрдой, надёжной точкой опоры. Как на льду.

Всю следующую неделю это знание жило во мне тихим, тёплым фоном. На тренировках я ловил на себе взгляд Дина — уже не колючий, а скорее оценивающий. Он что-то понимал. И, кажется, принимал. Пятница приближалась. И я знал, что в десять утра буду стоять в пустых трибунах не как хоккеист, а как человек, который впервые в жизни болеет не за шайбу, а за тихий, чистый звук, способный, возможно, изменить всё.

Глава 21. Дин

Джулия приехала днём, как и договаривались. Я открыл дверь и сразу увидел, что она не одна. С ней были два грузчика с пустыми картонными коробками. Это окончательно превращало наш «разговор» в административную процедуру. Она вошла, пахнула тем же дорогим парфюмом, но теперь этот запах казался чужим, как аромат в гостиничном номере.

— Не волнуйся, я быстро, — сказала она без предисловий, её взгляд уже скользил по гостиной, выискивая «её» вещи.

Я стоял у окна, наблюдая, как она аккуратно, без всякой ностальгии, складывает в коробки книги, которые никогда не читала, декоративные свечи, пару подушек. Всё, что она когда-то привнесла сюда, чтобы сделать это место «уютным». У неё это не получилось. У нас не получилось.

Грузчики вынесли коробки. В квартире снова воцарилась стерильная пустота, но теперь она была честной. В ней не было призраков неудачных попыток.

Джулия задержалась в дверном проёме. Она обернулась, и в её глазах, наконец, промелькнуло что-то настоящее — не злость, а усталая, горькая грусть.— Знаешь, самое странное, — сказала она тихо. — Я буду по тебе скучать. Не по тому, каким ты был со мной. А по тому, каким ты мог бы быть. По той силе, что в тебе сидит. Жаль, что она всегда была направлена куда-то в другую сторону. На лёд. Или внутрь себя.Её слова попали в самую суть, как всегда. Она умела быть проницательной, когда переставала быть обиженной.— Я тоже, наверное, — ответил я, и это была правда. Я буду скучать по идее «нормальности», которую она олицетворяла. По иллюзии, что кто-то может меня изменить.— Береги себя, Дин, — она кивнула, и её голос дрогнул. — И... выигрывай. Хотя бы там, где это у тебя получается.

Она ушла. Дверь закрылась с тихим щелчком. Я остался в своей пустой крепости. Но на этот раз пустота не давила. Она была чистой. Как лёд после заливки. На ней можно было начинать новую игру. С нуля.

Вечером я поехал на открытие магазина Рида. Не из чувства долга. Из любопытства. Чтобы увидеть, как выглядит мир, построенный на чём-то простом и настоящем.

«Kava» был забит народом. Гул голосов, смех, запах еды. Команда была вся тут. И она была тут же. Ана. Стояла в стороне, у стены с какими-то чёрно-белыми рисунками, и разговаривала с Андерсом. Она выглядела... своей. Не чужой в этой мужской, грубоватой компании. В её позе была та же тихая уверенность, что и на парковке тогда.

Я купил первую попавшуюся футболку, просто чтобы был повод подойти.Она обернулась, увидела меня, и на её лице не было ни смущения, ни страха. Только лёгкое удивление.— Вы пришли, — сказала она.— Да. Хотел посмотреть, — я кивнул на эскиз за её спиной. — Это твоё?— Моё. Просто наброски. Тиму понравилось.— Они сюда подходят. — Я помолчал, глядя на рисунок стилизованных гор. — Тим говорил, что ты... попробуешь спеть на арене.Она встрепенулась, как будто я дотронулся до раскалённой струны.— Да. На пробу. Это... его идея.— У него правильные идеи, когда дело касается... важных вещей, — произнёс я, тщательно подбирая слова. — Не дай шуму заглушить то, что у тебя есть. Там, наверху, он может быть очень громким.

Она смотрела на меня, и в её глазах я увидел не благодарность за совет, а понимание. Она поняла, что я говорю не о физическом шуме трибун.— Я постараюсь, — сказала она просто. — Спасибо.Я кивнул, уже разворачиваясь, чтобы уйти. Мне больше нечего было здесь делать. Я увидел то, зачем пришёл: чужой праздник, чужое счастье, построенное на твёрдом фундаменте. И девушку, которая стояла на пороге чего-то своего, огромного и пугающего. И в этом была какая-то чистая, незамутнённая правильность. Мир Тима был прост и ясен. Мир Аны — хрупок и полон смысла. А мой мир... мой мир только что опустел, освободив место. Для чего — я пока не знал. Но впервые за долгое время эта неизвестность не пугала. Она просто была.

Я вышел из магазина в прохладный вечерний воздух. Шум праздника остался за стеклянной дверью, приглушённый, как далёкий гул. Я сел в машину, но не завёл мотор сразу, дав глазам привыкнуть к темноте.