Я пыталась. Я улыбалась, делала шаги по разметке на полу, пела под фонограмму. Но всё выходило плоской, красивой картинкой. Без души. Без той самой «страсти», о которой говорила Мэри.

— Стоп! — Марк опустил раскадровку и подошёл ближе, понизив голос. — Ана, слушай. Всё технично, красиво. Но... где ты? Я видел твои живые выступления. Там была... нерв. Живая плоть. А здесь — кукла. Давай попробуем иначе. Забудь про камеру. Представь, что ты одна. Но не в пустоте. В ожидании. Ждёшь сигнала. Ждёшь выхода. И этот выход — не для всех. Он для одного. Вот это чувство — зажги его внутри и покажи мне.

«Для одного». Слова, будто ключ, попали в замок. Я закрыла глаза, отгородившись от суеты. Представила не толпу. Представила пустой туннель за бортом. Звон коньков о бетон. И его взгляд на мне перед выходом. Холодный, оценивающий, полный абсолютной веры. Его внимание. Его ожидание. Ради этого стоит выложиться. Ради этого можно зажечься изнутри.Я открыла глаза и кивнула Марку. «Поехали».

Следующий дубль был другим. Я не «давала энергию». Я её собирала внутри. Мой взгляд стал не блуждающим, а сфокусированным где-то за камерой, в той точке, где мог бы стоять он. Улыбка сменилась лёгкой, сосредоточенной улыбкой-намёком. Движения стали не постановочными, а вытекающими из внутреннего состояния — сдержанными, но наполненными напряжённой готовностью. Я пела, и голос звучал не для микрофона, а как будто пробиваясь через шум воображаемой арены к единственному слушателю.

— Да! Вот это! Идеально! — закричал Марк, не скрывая восторга. — Держи это! Это — магия!

Спустя два дня на репетиции Мэри, наблюдая за новым, усложнённым вариантом номера, молчала дольше обычного. Я закончила, тяжело дыша, ждала вердикта.

— Наконец-то, — произнесла она на выдохе, скрестив руки на груди. — Пластика ещё деревянная, дыхание на пируэте сбилось. Но появилось намерение. Раньше ты просто выполняла движения. Сейчас ты их проживаешь Чувствуется... взросление. Или влюблённость. Это часто одно и то же. — Она подошла ко мне, поправила положение моего плеча. — Теперь будем это намерение шлифовать. До блеска. Чтобы на льду это выглядело не как работа, а как твоя вторая натура. Чтобы даже он, — она кивнула куда-то в сторону, будто Тим стоял за дверью, — ахнул.

И мы снова погрузились в работу. В пот, в боль в мышцах, в бесконечные повторы. Но теперь в этой работе был новый смысл. Я оттачивала не просто номер. Я оттачивала послание. То, что увидет не пятнадцать тысяч глаз, а один единственный взгляд из-под забрала. Я лепила каждую ноту, каждый жест как часть большого письма, которое отправлю ему через пространство и время, когда он будет смотреть на лед.

Вечером, дома, я падала от усталости, но в голове продолжала крутиться музыка, а в памяти стоял его последний взгляд на прощание. Я брала телефон, чтобы написать ему что-то, но останавливалась. Не нужно слов. Вся моя работа, весь мой прогресс, вся эта копившаяся внутри сила — это и было самое важное сообщение. «Смотри. Я расту. Я держусь. Я жду».

И, засыпая, я уже почти не чувствовала гулкой пустоты. Квартира была наполнена тихим гулом работы — моей работы. Работы над собой. Работы для нашей команды. А где-то далеко, в чужом городе, под чужими сводами, его работа тоже продолжалась. И это знание связывало нас прочнее любых звонков.

Глава 38. Дин

Выезд — это отдельная жизнь. Запах чужих раздевалок, всегда либо слишком жарких, либо леденящих. Гул чужих трибун, который бьёт по ушам иначе, чем дома. И бесконечная череда отелей, где все номера сливаются в один: одинаковые шторы, одинаковые мини-бары, одинаковое чувство временности. Мы выиграли три матча из четырёх. Хороший результат. Отличный, даже. В таблице мы рванули вверх. Тренер доволен, менеджмент ликует.

А я чувствую себя выжатым лимоном. Не физически — с этим как раз порядок. Адреналин, злость, радость победы — всё было на месте. Но после свистка, после душа, когда грохот в ушах стихает, наступает тишина. И в этой тишине особенно громко звучит... ничто.

Вчера чуть не поймал травму. Глупо, на ровном месте — поскользнулся на заплесневевшем участке льда у борта в Бостоне, нога подвернулась. Резкая, обжигающая боль в лодыжке. На секунду мир сузился до этого белого, пронзительного ощущения. Потом — холодный ужас. Не от боли. От мысли: «Всё. Сезон, карьера, всё может пойти под откос». И тут же, поверх ужаса, другая, странная мысль: «А кому я буду нужен, если не смогу забивать?»

Сэм и Тим мгновенно подхватили меня, отвели к врачу. Оказалось, растяжение, несерьёзно. Отделался парой уколов и жёстким тейпированием. «Повезло, Дин. На костылях не поскачешь», — пошутил доктор. Я кивнул, стараясь, чтобы на лице не было ничего, кроме привычной бравады.

Вечером, в отеле, сидя в номере с завёрнутой в лёд ногой, я листал ленту. Новости о команде, о наших победах. И вдруг — пост от официального аккаунта «Дьяволов». Промо-тизер. Всего десять секунд. В кадре — она. Ана. Не на льду, а в полумраке какого-то помещения, похожего на подсобку арены. Она смотрит прямо в камеру. Не поёт. Просто смотрит. И в её взгляде... чёрт, в её взгляде была такаясобранность, такая внутренняя сила и тихая, уверенная преданность чему-то (кому-то?), что по спине пробежали мурашки. Под постом восторженные комментарии: «Королева!», «Не могу дождаться выступления!», «Лицо нашей победы!».

Я выключил телефон и долго смотрел в потолок. В соседнем номере кто-то громко смеялся — слышно было сквозь стену. Тим, кажется. Он звонил ей. Каждый вечер. Не долго. Но я слышал обрывки из коридора, когда проходил мимо. Низкий, спокойный голос: «...да, всё хорошо. Нога? Не дёргайся, мелочь. Ты как? Ролик видел... хорошо получилось». И тишина, пока он слушал. В этой тишине было столько...присутствия. Даже на расстоянии.

А мне позвонить некому. Только если... Девушке с прошлой вечеринки, которая, наверное, уже забыла, как меня зовут. Агенту, чтобы обсудить рекламный контракт. Родителям — но с ними мы говорим только о деле, о здоровье, о погоде. Никому не могу просто так сказать: «Привет. Я сегодня чуть ногу не сломал. Мне было страшно». Потому что «Ледяному королю» Фросту бояться не положено.

А Тим... Тиму можно. Он не скажет «соберись, тряпка». Он даст практический совет по тейпированию или просто выслушает. Потому что они — команда. Не только на льду. Во всём.

И вот эта его уверенность, это знание, что у него есть тыл, что его ждут не только для того, чтобы сфотографироваться со славой... Это делает его на льду другим. Не лучше меня технически. Но прочнее. У него есть фундамент, в который можно упираться, когда земля уходит из-под ног. А мой фундамент — это таблица очков и контракты. И когда нога подворачивается на скользком льду, понимаешь, насколько это хрупко.

Встаю с кровати (нога ноет, но держит), подхожу к мини-бару. Достаю маленькую бутылку виски. Наливаю. Пью за победы. Пью за то, что не сломался. И тихо, про себя, пью за ту странную, щемящую зависть, которая не отпускает. Зависть не к её нежности, а к егоукоренённости. У него есть дом. В городе. И в сердце. А у меня только номер в отеле и следующая игра. И между ними — эта оглушительная тишина, которую не заглушить даже рёвом пятнадцати тысяч болельщиков.

Четвёртый матч мы проиграли. Не с треском, а обидной, глупой шайбой в третьем периоде, когда все уже думали об овертайме. В раздевалке царила не ярость, а кислая усталость и раздражение. Всё тело гудело после недели сражений, и это поражение стало последней, переполняющей чашу каплей. Всё было не так: лёд, судьи, свои ошибки.

Я молча раздевался, чувствуя, как грязный пот смешивается с разочарованием. Рядом Тим снимал щитки, его лицо было каменной маской. Он не ругался, не швырял снаряжение. Он просто делал свою работу — разбирал амуницию с той же методичностью, с какой её собирал. В его спокойствии была злость, но злость контролируемая, направленная внутрь. Ему было на кого её тратить позже, в работе над ошибками. И было ради кого держать себя в руках сейчас. Чтобы в разговоре по телефону вечером не сорваться, не нагрузить её своим негативом.