Я поймал себя на мысли, что завидую даже этой его злости. Потому что у неё есть адресат — самосовершенствование. И есть фильтр в лице того, кто ждёт его звонка. А моё раздражение разливается бесформенным пятном, ему некуда деться, кроме как в следующую бутылку из мини-бара или в бессмысленный флирт с кем-нибудь в баре отеля.

Когда мы грузились в автобус, чтобы ехать в аэропорт, я сел рядом с ним. Не специально — просто было свободное место.— Нога как? — спросил он, не глядя на меня, уставившись в темноту за окном.— Тянет. Ничего.— Надо завтра на МРТ сходить, для очистки совести.— Угу.Наступила пауза. Автобус тронулся, городские огни поплыли за стеклом.— На той колдобине... ты увернулся бы, если бы не думал о проходке слева, — вдруг сказал Тим тем же ровным, аналитическим тоном.Я обернулся к нему. Он смотрел на меня теперь. Его глаза в полумраке были усталыми, но ясными.— Что?— В третьем периоде, когда они пошли в контратаку. Ты замешкался на полсекунды. Потому что просчитывал сложный вариант. Иногда надо играть проще. И жёстче. Выбрать точку и бить в неё. Без усложнений.

Он не давал мне житейский совет. Он разбирал игровой момент. Как партнёр. Как тот, кто прикрывает мой тыл и видит, где я оставил брешь. И в этом не было ни капли снисхождения или упрёка. Была констатация факта и... забота. Та самая, которой не хватало. Забота о моей игре, о моей результативности, о состоянии нашей общей команды.

— Спасибо, — пробормотал я, отводя взгляд. Сказать это было неожиданно трудно.— Не за что. Мы же команда, — просто ответил он и снова уставился в окно, доставая телефон. Скоро он будет звонить ей. Рассказывать о поражении, которое они разберут по косточкам, как очередную рабочую задачу. И это поражение от этого станет меньше, обретет смысл — станет уроком, а не просто болью.

Я отвернулся к своему окну, к мелькающим огням чужого города. Зависть нахлынула с новой силой, но на этот раз она была тише и горше. Я завидовал не тому, что у него есть она. Я завидовал тому, что у него естьэто. Это спокойное принятие жизни во всех её проявлениях — побед, поражений, страха, боли. Потому что всё это можно выложить перед кем-то, кто примет, не осудит, и поможет разложить по полочкам. Потому что есть дом, куда можно вернуться не только телом, но и душой.

А я возвращался в свою пустую, идеальную квартиру. К тишине, которая будет гудеть громче любого рёва арены. И единственной точкой, за которую можно было бы зацепиться, оставался лёд. Следующая игра. Следующая шайба. Следующая временная победа, которая на короткий миг заглушит этот внутренний гул. Но он всегда возвращался. Потому что за пределами льда у «Ледяного короля» Фроста не было ни одной настоящей, нерушимой точки опоры.

Глава 39. Тим

Выезд — это работа. Чистая, концентрированная, без бытовых помех. Подъём, завтрак, выезд на лёд, матч, разбор, сон. Ритм, как пульс. В нём есть своя, спартанская красота. Но в этот раз в ритм вкралась новая нота. Тихая, но настойчивая, как биение собственного сердца в тишине отельного номера.

Вечерние звонки. Они стали ритуалом, более важным, чем любой предматчевый. Не потому что я не мог без них — мог. А потому что они былистыковкой миров. Моим мостиком из вселенной льда, боли и адреналина в её вселенную творчества, звука и… ожидания.

Первый звонок, после победы в первом матче. Я вышел в коридор, подальше от гвалта раздевалки.— Привет. Всё в порядке? — её голос в трубке был немного натянутым.— В порядке. Выиграли. Ты как?— Я… посмотрела трансляцию. Ты там… очень жёстко в третьем периоде у борта.Я усмехнулся. Она уже разбиралась в хоккее. Видела не просто игру, а детали.— Работа такая. Не переживай.— Я не переживаю. Я… горжусь. И немного боюсь.Её честность обезоруживала. Она не притворялась бесстрашной. Она принимала мой мир со всеми его рисками и просто говорила об этом.— Не бойся. Я всегда встаю.— Знаю, — она выдохнула. Потом, уже другим тоном: — Мэри сегодня пытала меня пируэтами до седьмого пота. Говорит, по тебе скучает мой внутренний перфекционист.

Мы говорили недолго. О её репетициях, о моих ощущениях на льду, о простых вещах. Но в этих разговорах не было пустоты. Каждое слово было кирпичиком в стену общего понимания. Я рассказывал не для того, чтобы похвастать или пожаловаться. Я докладывал. Сообщал о состоянии «проекта» под названием «Тим на выезде». А она — о состоянии проекта «Ана в работе». Мы сверяли часы. И после такого разговора даже тысяча километров не чувствовались непреодолимыми.

Третий звонок был после матча, где Дин чуть не травмировался. Я позвонил позже обычного, уже лёжа в кровати, глядя в потолок.— Всё хорошо? — её вопрос прозвучал сразу, без приветствий. Она знала расписание игр, видимо, смотрела.— С командой — да. Дин подвернул ногу, но обошлось. Мелочь.— А с тобой? — не отпускала она.— Со мной всё хорошо.— Тим, — в её голосе появилась та самая мягкая, но неумолимая настойчивость, с которой она могла часами выводить одну линию в эскизе. — С тобой-то всё в порядке? После той драки у ворот в первом периоде?

Я замолчал. Я и сам забыл про тот эпизод — рядовой силовой, один из десятка за игру. А она запомнила. И её беспокоило не вообще, а конкретно.— Да, — наконец сказал я, и голос сам по себе стал тише. — Просто удар. Ничего серьёзного.— Хорошо, — она будто сама сняла с себя напряжение. — Просто… когда я вижу эти удары, я понимаю, что значит твоя работа. По-настоящему. И мне от этого… не по себе. Но я горжусь ещё больше.

В этот момент что-то ёкнуло внутри. Не боль. Что-то тёплое и тяжёлое. Она не просила меня быть осторожнее. Она принимала. Принимала цену моей работы. И в этом принятии было столько силы, что хотелось тут же сесть на первый самолёт и просто обнять её.

Последний звонок, после поражения. Я звонил, уже сидя в автобусе, в темноте. Вокруг хрипели, матерились, кто-то спал. Я уткнулся лбом в прохладное стекло.— Мы проиграли, — сказал я первым, без предисловий.— Я видела, — её голос был спокойным. — Глупая шайба.— Да. Глупая.— Устал?— Да.— Дин как? Нога?— Ноет, но держится. Дерзит, как обычно. Значит, всё в порядке.Она тихо рассмеялась, и этот звук в трубке был похож на глоток тёплой воды.— Возвращайтесь домой, — сказала она просто. — Я соскучилась.

Всего три слова. «Я соскучилась». Они сняли всю горечь поражения, всю усталость выезда. Потому что они означали: есть место, куда это всё можно привезти. И там это примут, не осудят, дадут отдышаться. Там есть точка отсчёта, которая важнее любых очков в таблице.

— Завтра утром буду, — сказал я, и в голосе прорвалась та самая неуловимая нежность, которую я никогда не пускал на лёд и редко — в обычную жизнь. — Жди.— Всегда.

Автобус мчался по ночному шоссе. А я уже мысленно был не в нём. Я был в нашей квартире. Чувствовал запах её духов, смешанный с запахом моих старых книг.

Самолёт приземлился под утро, когда город ещё только просыпался в предрассветной сизой дымке. Усталость за семь дней въелась в кости глубже, чем обычно. Но под ней, как тлеющие угли под пеплом, горело одно слово:домой. Не к стенам и мебели. К ней.

Мы разъехались из аэропорта на такси. Дин, мрачный и молчаливый, кивнул мне на прощание и уехал в свою пустую крепость из стекла и бетона. Я же ехал сквозь пустеющие улицы с каким-то почти детским нетерпением, впервые за долгое время не думая ни о тактике, ни об ошибках прошлого матча, ни о графике на неделю.

Ключ повернулся в замке почти бесшумно. В прихожей пахло кофе и… свежей выпечкой? Я скинул сумку, разулся и шагнул в полумрак квартиры. В гостиной горел только свет маленькой лампы на моём рабочем столе. И под её светом, свернувшись калачиком в моём кресле, спала она. На коленях у неё лежал раскрытый скетчбук, в руке зажат карандаш. На столе стояла кружка с остывшим чаем и тарелка с какими-то тёмными, неровными печеньками. Видимо, её попытка «встретить с угощением».

Я остановился в дверном проёме, не в силах пошевелиться, боясь спугнуть эту картину. Она спала так беззащитно и глубоко, будто ждала всю неделю именно этого момента — когда можно будет наконец расслабиться и уснуть, потому что охрана на посту. Щека прилипла к странице блокнота, на которой был набросан… мой профиль в шлеме. Не героический, а усталый, с прищуренными от напряжения глазами. Она рисовала меня по памяти с трансляции.