Позже, уже лёжа в темноте, я чувствовал, как её дыхание выравнивается, а тело расслабляется рядом. Мои мысли, наконец, перестали метаться по схеме форчека и расстановке в обороне. Я думал о простом. О том, как два разных мира — рёв арены и тишина этой комнаты, ледяная ярость игры и тёплое спокойствие её руки в моей — каким-то чудом существуют вместе. И одно невозможно без другого.

Я перевернулся и обнял её, притянув к себе поближе. Она что-то пробормотала во сне.— Всё хорошо, — прошептал я в её волосы, уже на грани сна. — Мы дома.

И это была самая важная победа за сегодня. Не на табло, а вот здесь, в тишине, где заканчивается война и начинается жизнь.

Глава 68. Дин

Я всегда считал, что знаю хоккей. Его законы, его физику, его грязную, честную душу. Тренер Брукс вбил в нас систему, как таблицу умножения. Капитан Андерс ведёт, как капитан должен — не криком, а делом, этой своей спокойной, непробиваемой уверенностью. Блейз в воротах — это просто данность, как сила притяжения. И я думал, этого достаточно. Думал, пока не услышал это.

Перед первой игрой на выезде в раздевалке «Акул» висела тишина, от которой сводило челюсть. Не та полезная тишина сосредоточенности, а липкая, как болото. Мы были чужими в этих стенах, и они давили. Андерс молчал, Буш хмурился, а я ловил себя на том, что слишком сильно затягиваю коньки, будто пытаясь приковать себя к чему-то надёжному. И тут этот псих, Крис, с ноутбуком.

На экране — они. Ана и её парни. На тёмной, пустой сцене. И тишина стала ещё громче, пока она не зашептала в микрофон. Прямо нам. А потом... Господи.

Это не было музыкой. Это был сигнал к атаке. Рваный, яростный звук, который впился в мозг, как крюк. Я никогда не слышал, чтобы из человеческого горла вырывалось нечто подобное — не пение, а чистый, неразбавленный рёв ярости и боли.«There's blood on the floor... So get ready for war!» Я аж подпрыгнул на месте. Посмотрел на Келлера — у того глаза стали, как у волка, он уже не видел ничего, кроме экрана. Мы все перестали дышать. А когда грянуло это«WAR! », что-то внутри щёлкнуло. Не в голове. Глубже. В животном отделе мозга, где живёт инстинкт «бей или беги». И бежать было некуда.

Тот гол в овертайме я забил на автопилоте. Руки помнили движение, ноги сами понесли. Но внутри горел тот самый рёв. Я не слышал трибун — только этот набат в ушах. Мы выиграли, но главной победой была не шайба. Это было ощущение, будто нам всем в кровь вкололи чистый адреналин, замешанный на стальных опилках.

Вторая игра была другой. «Акулы» вышли мстить. Они накинулись с такой злобой, что первые десять минут мы просто выживали в своей зоне, как зайцы под обстрелом. Но странное дело — я не боялся. Вернее, боялся, конечно, каждый идиот бы боялся, но страх был приглушён. Его перекрывало что-то другое. Холодная, методичная злость. Та самая, что звучала в той песне. Мы не бросились отвечать грубостью на грубость. Мы впитывали. Выставляли тело, блокировали броски, выносили шайбу. Андерс был как скала в центре бури — ни одного лишнего движения, только чёткие, вязкие решения. Мы выдерживали их ураган, потому что знали — наш шквал ещё впереди.

И он пришёл. Контратака. Пасс Андерса, длинная, убийственная передача через всю зону, прямо на мой крюк. Я рванул, чувствуя, как тот самый «стальной» адреналин жжёт в жилах. Не думал, не рассчитывал — действовал. Всё было просто: шайба, сетка, тишина на их арене. Второй гол был логичным финалом. Мы их просто задавили. Не силой удара, а силой духа, который оказался крепче.

В раздевалке после игры я подошёл к Андерсу, пока он отдирал от себя мокрый свитер.— Капитан, — начал я, не зная, как выразить это странное чувство. — Эта штука с трансляцией... Это же...

Он посмотрел на меня. В его глазах не было удивления, только глубокая, спокойная уверенность, как после хорошо выполненной работы.— Это наше оружие, Дин, — сказал он просто. — Неуставное. Но действенное. Они нам не просто песню включили. Они передали настрой. Закачали его в каждую жилу. Запомни это чувство.

Я кивнул. Я и так его не забуду. Это было похоже на то, как если бы ты всю жизнь дрался голыми кулаками, а тебе вдруг вручили отточенный клинок и сказали: «Держи. Это твоё». И ты понимаешь, что драться ты, может, и умел, но убивать — вот теперь научишься.

Мы летим домой с двумя победами в кармане. Но главный трофей не в таблице. Он внутри. Это странная, жёсткая мелодия, которая теперь живёт где-то под рёбрами и тихо отстукивает тот самый рваный, беспощадный ритм.Ready for war. Оказывается, мы и правда были готовы. Просто не знали об этом, пока Ана не крикнула нам это прямо в лицо.

Глава 69. Ана

Тишина в студии после «Ready for War» была особенной. Она не пустовала. Она была тяжёлой, насыщенной, как воздух после взрыва — в нём всё ещё висела микровзвесь стали, пота и адреналина. Мы выдохлись, выжали из себя всё. И выиграли. Не просто игру — дважды. Мы пробили брешь в их обороне, перебросили через линию фронта заряд чистой, неконтролируемой ярости, и он сработал.

И теперь стояла новая задача. Самая сложная. Мы вырвали две победы на выезде. Теперь «Акулы» приедут к нам. В нашу крепость. И они будут загнанными в угол зверями. Ярость, которую мы им противопоставили, теперь будет в них самих. Отчаяние — страшная сила. Нам нужна была не новая атака. Нам нужен был щит. Нечто, способное выдержать этот последний, самый яростный натиск и превратить его в нашу силу.

Название пришло само, как озарение: «I Am». Коротко. Без компромиссов. Заявление о существовании. О несокрушимости. Как та песня, что я слышала — таинственный CRMLN с его ледяной уверенностью. Нам нужна была именно такая аура: не доказывать, кто мы. Констатировать это.

Джеймс пришёл на репетицию задумчивым. Он поставил бас в угол и первым делом спросил:— Как звучит непробиваемая стена? Не гимн, не боевой клич. А... ощущение брони.— Она не звучит, — ответила я, подходя к синтезатору. — Она вибрирует. Низко. Глухо. Изнутри. Как в той композиции. Ледяной пульс.

Я нашла звук. Не мелодию, а почти инфразвук — тёплый, органичный, пульсирующий басовый тембр, как ровное, мощное сердцебиение монолита. Я зациклила его, установила ровный, неспешный, неумолимый темп.— Вот фундамент, — сказала я. — Никакой суеты. Только факт.

Мэттью, обычно взрывной, слушал, закрыв глаза. Потом подошёл к ударным. Он взял палочки, но ударил не по тарелке, а по ободу малого барабана — сухой, костяной щелчок. Потом второй. Метроном. Это был не ритм. Это был отсчёт. Отсчёт до их краха. Он добавил едва слышный хай-хэт, шипящий, как дыхание на морозе.— Они будут метаться, — сказал Мэттью без обычной ухмылки. — А этот звук... он будет резать им нервы. Постоянный. Холодный. Как игла.

Джеймс подхватил. Он вывел на басу не мелодию, а один-единственный, тяжёлый, давящий октавный рифф. Он повторялся с минимальными вариациями, как мантра, как клятва, высеченная в камне. Звук был гипнотическим, неумолимым. Таким, перед которым бессильна любая буря.

И тогда я начала петь. Голосом без тени сомнения или надрыва. Низким, ровным, почти монотонным на первых фразах, как констатация абсолютной истины:

«I am strong, I am resilient....I go hard, one in a million»

В припеве сила прибывала не взрывом, а как подъём воды — мощно, тихо, заполняя всё пространство. Голос становился выше, чище, обретал стальной, пронзительный тембр, но не терял ледяного контроля. Не просьба, не вызов. Констатация.

«Watch out here I come...I am strong, I am resilient...I go hard, one in a million..Oh, I am, Oh...I am strong, I am the greatest...I go hard, I’m gonna make it...Oh, I am, Oh»

Мы отрабатывали этот переход десятки раз. От безэмоциональной констатации в куплетах — к гипнотической, тотальной уверенности в припеве. Бридж стал кульминацией. Музыка почти стихала, оставался только тот ледяной пульс синтезатора и сбивчивый, нервный щелчок барабана.И после паузы, в которую должен был провалиться весь шум арены, — мощное, сокрушительное возвращение основного рифа и финальное, уже не песня, а провозглашение:«I. AM.»